Alterlit

Нюня и консультанты (на конкурс)

Никакая это не «Матрица». И: «мир — театр», а мы, якобы, актеры, в абсурдной пьесе, — это тоже чушь. Хотя, что-то есть в этом. Но все сложнее.

Иногда кое-что удается уловить, поначалу почти нечаянно, на уровне предчувствий: излишняя навороченность сюжетных ходов, несуразность насильственно связанных кончиков судьбы, прочие тошнотворно забавные приемчики. Ну, помимо того, что любой «свежий» сюжет, — он же всегда «был уже», и не один раз отыгран, пусть и в иных декорациях. Ничто ведь давно не ново.

Пудель с толстухой в сиреневом пуховике прошли мимо в девять сорок пять. Пес задрал лапу на столбик шлагбаума, с навечно поднятой к небу ржавой штангой, и толстуха дернула поводок: «Фу, нельзя!»

В сотне метров за складом металлолома дорога, отделяющая гаражный кооператив от расчищенного некогда, да так и заброшенного, пустыря, упирается в рукотворный холм, заросший полынью и низкорослым шиповником. Там мерзкий пудель свернул-таки влево и настырно потянул хозяйку в низину, к избежавшим ковша бульдозера зарослям боярышника. Женщина, отпустив поводок на всю длину, неуклюже пробиралась за ним по снежной целине. Я не сомневался: дойдут.

Вот так обычно это и разыгрывается: совершенно непричастные ни к чему люди, как бы случайно, в нужное время сводятся в избранной точке, — с геодезической точностью и в строгом соответствии с тщательно рассчитанным таймингом.

Через десять минут тетка с телефоном у перекошенного лица торопливо прошагала в обратную сторону, волоча пса накоротке. Нормальная реакция сознательного гражданина: сообщить и смыться.

«Очевралец», — хохмил раньше про таких Борзый. Теперь, после больнички, помалкивает. Зато подсказки стали точнее: не просто знаки, а порой едва ли не знамения. Да и Нюня за это время подрос.

Нюня — сирота. Меня хоть усыновили в его возрасте. А у него, кроме нас с Левым, никого. Борзого Нюня боится. Но и без того ему страшно: он один, вокруг темно и голоса, и холодные сквозняки, у него нет игрушек; ему всего семь лет, а в груди — сердце.

К тому же он, по-моему, слабоумный.

Умнеют ли идиоты после смерти? Там, где неудачное тело, в котором пришлось им жить, уже отпустило душу на волю. Понимают ли, кем были? Сожалеют ли? А может быть, радуются… Или им и там все равно?

Нюня еще и ябеда: мне рассказывает, как чудит Борзый, а ему наверняка обо мне докладывает.

Живет он, конечно, по детским правилам, но, в принципе, адекватно. Перешагивает трещины в асфальте, особенно те, что крестом или трехлучевые, копит счастливые билетики и считает ворон на проводах. Еще опекает пауков, боится случайно задавить: они приносят известия.

Но это на самом деле, ерунда, мелочи. Хуже, когда начинают осторожно постукивать, напоминая, — в окна, двери, в пол, могут даже невидимый метроном запустить. Или, наоборот, молчат тебе в телефон и дышат, а потом, тихонько хихикнув, отключаются, когда ты почти на взвизге.

Это сложная, многоуровневая система: намеки, шепотки, подмигивания, чужие, многозначительно молчащие, отражения. Перехваченные для кого-то кем-то у кого-то послания: «Рядом. Помни». А известно же, чего от тебя ждут.

Впрочем, даже это поддается некоторой корректировке. Есть способы.

Важно понимать: смерть — слепая лучница, она пускает стрелы, ориентируясь на звук: на дыхание, стук сердца, возможно даже на шепот мысли в уме. И однажды она не промахнется. У безносой прекрасное обоняние и отличный слух, а главное, — она совершенно неутомима.

И единственная ее цель, главная добыча, — я. Любой «Я», разумеется, ей все равно. А значит… Ну — раз уж она столь неразборчива, — так ей какая разница?..

Победить нереально, но обмануть, немного потянуть время, — вполне.

Нелегко, но можно договориться с теми, кто ей рекомендует, с лазутчиками. Правда, цена сделки не малая, да и результаты не гарантированы. Посредники могут лишь подкидывать знаки: птиц на проводах, рассадив их в особом порядке, или оборванные специальным образом объявления, позволяющие сопрячь между собой нужные именно тебе слова.

Но знающему — достаточно. А со временем появляются и консультанты, с ними уже проще. Даже от Нюни есть польза: мало что понимает, и объяснить не в силах, но многое чувствует, а это передается.

Тетка с пуделем еще не скрылись с глаз, а патрульный УАЗик уже катил им навстречу. Через полчаса проехал второй автомобиль. Вполне оперативно: патруль подтвердил, тут же выслали дежурную группу.

Еще через десять минут к въезду на нашу территорию подошел невысокий крепыш в вязаной шапочке, в джинсах и короткой черной кожаной куртке. Уверенно прошел за шлагбаум, двинулся к крыльцу. Я обулся и вышел ему навстречу, приподняв повыше воротник старой суконной робы.

Парень, с уважением оценив мои габариты, кивнул. Удостоверение он не предъявил. И так было ясно.

— Здравствуйте! Вы тут один? Понятым побудете?

Даже не предлагал, а как бы рекомендовал настоятельно. Но я и не собирался отказываться. Гражданский долг и прочее… Отчего же не помочь бывшим коллегам? Хоть и без любви к ним особой и почтения. Гнилая система.

Я запер замок в двери вагончика на три оборота, повернул ключ на оборот назад, затем добавил два окончательных. Замок звучал неубедительно, намекая на вероятные сюрпризы. Ну что ж, по крайней мере предупрежден; на всякий случай постучал костяшками пальцев по деревянным перилам. Затем я спустился с крыльца, и вслед за безымянным оперативником зашагал по заснеженной дороге со следами протекторов восьми колес.

Не сдержав доброй зависти, кивнул, проходя мимо, румяному водиле, вольготно развалившемуся в дежурном УАЗе.

Мне-то за руль нельзя. «Маздочку» свою даже восстанавливать после аварии не стал, продал, как есть: на органы, можно сказать, любимую.

Швы на затылке давно зажили, но что-то с тех пор со слухом: консультантов стало слышно как сквозь подушку. Зато Борзый — самый из них загонистый — перестал донимать своими идеями; примолк, затаился, но не исчез окончательно. Осенью почему-то активизируется, на первые снега. Левый считает, что это он ворует у меня время. Нюня не знает, а может, не признается, — но похоже на правду: иногда вдруг не понимаешь — что, где? — хотя не пил накануне, исключено, да и похмелья нету. А временами бывает трудно сосредоточиться: не уверен, что проснулся именно я, прежний, а не другой я, снабженный моей же памятью. Они ведь запросто могут подменить, большие мастера. Похоже не врет Левый насчет Борзого.

Прежде я и внимания на такое не обращал, не замечал даже. Молодой был, веселый; на жопе — Макар, в руках «аргумент резиновый». Сто десять кэгкэ тренированного мяса. Погоны прижимали к земле, а козырек форменной фуражки закрывал от глаз половину неба. Закон нам был — совесть, а устав — Библия. Или даже Талмуд, судя по количеству зачетов. Не полагалось нам верить в чушь мистическую.

Пока Женя Яговкин не погиб.

Долго нас тогда усобы мурыжили: кто, что, с кем, «знали-дружили-конфликтовали-ли», а главное — безответное, — почему оружие после дежурства не сдали. Но мы пить-то начали еще с вечера, как заступили, да так и продолжили с новой сменой, — в ментовском гараже, как обычно, там всем удобно. К утру очухались, а Женя — холодный. И пистолет его под верстаком. И гильза на полу стреляная.

Ну и уволили всех нахрен, — в назидание и для острастки прочим.

Для отчетности придумали Жене оправдание: с женой у него, якобы, проблемы были, а может с любовницей. Да хрен бы Яго из-за такого стал. Уродец знатный был, никто о нем хорошего слова не сказал. Еще и ребят подставил напоследок.

Борзый мне потом разъяснил: Женя, оказывается, уже неделю к тому времени не жилец был, хотя имелась подсказка, — а был, значит, ему и шанс.

Это когда мы бомжика с пробитым виском нашли, и Женя у него (документы искал) из кармана рекламную визитку вынул: маляр в каске, телефон и красный текст наискось: «Ремонт закончен! Ты — следующий!» Правда, не ясно: предсказание это ему? предупреждение? или приказ? Но можно было принять меры, — если б знать. Вот так беспрепятственно дырочка у Яговкина в левом виске и образовалась, — точно, как у того бедолаги с визиткой; а Женя-то как раз и был левшой.

Второй УАЗ, съехав с дороги, стоял на пустыре, примерно на полпути к рощице. Водитель отсутствовал, а ведь не положено покидать, запрещено даже. Но любопытство сильнее правил. Топтался рулевой вместе с остальным экипажем, типа тоже «место обнаружения» охранял.

Патруль — дело молодых. Все новые, четверо. Наших давно никого не осталось, да и следующих уже не один раз сменили, текучка — бешеная. Двое оперов, молодые, тоже мне незнакомые. Флегматичный мужик в штатском, постарше прочих, с фотоаппаратом. Еще девица в зимней полицейской форме, лейтенантка, с черной папкой кожаной, явно тут главная.

— Вон еще, — показала она сопровождавшему меня оперу, —по дороге человек идет. С собакой.

Крепышок оглянулся: «Ага!», — и торопливо устремился назад.

А из корявых зарослей боярышника, отводя руками цепкие ветви, выбрался, сука, Буч, — Роман Бучин, любознательный ублюдок, — толстенький коротышка с немигающими глазами на унылой бульдожьей роже. Вот оно и предчувствие, не обмануло: свернет Рома кровь, он умеет. Буч чуть прищурился, узнал, но не подошел, а заговорил вполголоса со стоящими поодаль операми, и те завертели головами в мою сторону.

Рома с прошлой встречи еще подрос карьерно, а в мое время вообще в лейтенантах ходил.

— Что ж такое-то, а? — вопросил, подходя, майор Бучин. — Где дерьмо — там и ты. — И упредил, не дал мне съязвить в ответ: — Ну я, понятно, по службе. А с тобой-то, книгочей, что не так?

Я пожал плечами. Ясно же: смерть найдет жертву, даже если, метя в тебя, в очередной раз промахнется. Просто упадет кто-то, стоящий рядом. Стрела не может быть истрачена впустую, никогда, никак; если тетива прозвенела — труп возникает непременно.

Но Бучу это все не интересно.

Последний раз мы с ним виделись год назад. На седьмое ноября, в красный день календаря. Когда Яша-Хирург в нашем складе на шарфе повесился.

Фамилию Яшину не знаю, его так все и звали: Хирург. Ему нравилось.

Он приходил регулярно: то металл сдать, то денег выпросить или хоть опохмелиться; но долги чтил, всегда отдавал с пенсии. Неплохой мужик, но алкаш был конченый, уже желтый весь, с гнилой печенью и вонючим ртом с черными остатками зубов.

В прошлой жизни он действительно был хирургом, судебным медиком, пока не спился и безвозвратно с ума не съехал. И тогда его живенько отправили на пенсию. Ну хоть так, по-человечески; меня-то вообще — под зад, как кота шкодливого. «Особенно жалко, — рассказывал Яша, — младенчиков было резать». И по гепатитному его лицу, пробираясь сквозь белесую щетину, текли мутные слезы. Он вводил им в мертвые вены водку, — «для анестезии». Хоть и знал, разумеется, что бесполезно. А после вскрытия, в печень и сердце вкалывал оцинкованные кровельные гвозди, чтобы не шалили потом покойнички, если что. «Не серебро, — говорил, — конечно, но помогает».

Левый уверяет, что раньше, до революции, патологоанатомов официально специальными булавками снабжали, серебряными. Но потом же атеизм наступил: какие вам нахрен булавки, мракобесам? А вот напрасно, оказывается. С тех пор и поразвелись неугомонные эти проходимцы. Большинство консультантов, считает Левый, именно из таких, хотя никто, понятно, не признается (но про себя с Борзым твердо говорит: «Нет!»). С ними вообще неясно. Порой кажется, что это теперь я их в зеркале отражаю, а не они меня.

Буч — капитан тогда еще — в тот раз всю сторожку перерыл. Аж в ведро помойное залез. С изумлением глядел на полку с книгами, вертел перед мной затрепанный томик Толстого: «Шибко грамотный, что ли?»; но это Левый любитель, мне-то на буквы похрен.

Что искал? В чем сомневался? Ну — пили. Ну, ушел путник в ночь, — да хрен с ним, с сердешным. Ангар с металлоломом без замков, калитка изнутри только на засов запирается. Я не хозяин, так, за малую мзду присматриваю. В чем проблема?

Просто очередной бомж повесился. Завязал на горле шарф поплотнее, зацепил конец за ригель засова на двери, да и прилег на пол, прямо у порога. И что? Я при чем?

Ну да, это Борзый шарф мой Яше на морду намотал, — так я и понятия не имел. А потому что задрал тот алкаш пьяным храпом своим и стонами циррозными. Мы с Левым ночью отрубились, а Нюня видел: сперва Борзый рот ему шарфом прикрыл, но не помогло, и он его тогда в склад вынес. В Яше весу-то было…

А в итоге выяснилось, после вскрытия, — Хирург вообще от переохлаждения кончился, не от удушья.

Что и не удивляет: метки-то ему не было. Нюня, правда, видел, вроде бы, его с Борзым в зеркале, — но как бы он туда попасть мог к нему, заранее? Нюню иной раз не поймешь.

Шарфы с тех пор не ношу, — не могу: напоминает, прямо кадыком чувствую, и как будто вонь Яшина, и вкус шерстяной во рту, — до блевоты.

Бучин, хищник, с минуту пристально буравил меня взглядом, наконец высказался:

— Что-то шея у тебя, вон, слева, как будто резаная, — а?

Зоркий гаденыш, не упустил. Я и не сомневался, что заметит, хоть и старался держаться к нему правым боком. Молча сдвинув вверх левый рукав робы, показал ему еще и длинную царапину на предплечье.

Бдительный, как овчарка, майор смотрел мрачно и вопросительно. Требовал взглядом объяснений.

— Ну железкой, — пояснил я ему очевидное, — зацепил.

Так оно, наверно, и было, скорее всего.

Но Буч этим не удовлетворился. Молча осмотрел еще тыльные стороны моих кистей с множеством старых и новых ссадин. С металлоломом же вожусь, никак без этого.

На следы от колюще-режущего царапины действительно не похожи. Я еще с утра удивился: кто ж это умудрился Борзому до шеи дотянуться? Редкий герой дерзнет...  Может, действительно, железякой какой? Плохо, что так и не определил, когда это могло случиться. Если вообще случилось. Знаков, хоть убей, никаких припомнить не смог, но это ведь не гарантия. А халатности система не прощает.

— Ну иди, посмотри, — предложил Бучин без надежды и энтузиазма. — Может, знакомый твой там приспал.

Сам двинулся следом, как выбравший овцу на обед волчара.

Утренняя поземка напрочь замела вчерашние следы. А то, что могло бы сохраниться, вполне квалифицированно уничтожили пудель с патрулем: поляна была сплошь истоптана собачьими лапами, женскими дутышами и форменными берцами. Патруль, как обычно, постарался лучше всех. Опера и следачка уже поверх топтались.

В ложбине между округлыми валунами, где он лежал, снега почти не было, тело лишь слегка припорошило. Но еще бы несколько снежных деньков и не обнаружили бы его уже до весны. Мужчина. На боку, колени согнуты, руки у груди. Несостоявшийся подснежник.

Одет покойный был в синий пуховик, довольно тощий на вид, замызганный, без капюшона. Шапка отсутствовала; волосы короткие, русые. Молодой, лет тридцати, но лицо одутловатое, несвежее, явно не трезвенник. Я смотрел сбоку, и зрачков полуприкрытых его глаз не видел; это хорошо, не стоит лишний раз отражаться в мертвых роговицах.

Нет, не видел я его никогда.

С Борзым пока не общался, он почти недоступен в последнее время. Нюня скулит с утра, но за вчерашний день не ничего говорит; он пьянок наших не любит, прячется. Левый молчит с бодуна, как обычно, не отошел еще от вчерашнего, дворянин хренов. Но я — точно с этим парнем не знаком.

Буч, однако, упрямо продолжал подозревать. Не хотел верить. Или вообще не мог уже, не умел; при его работе — не удивительно.

— Точно не знаешь?

Да если бы даже и знал. Зачем мне проблемы на ровном месте?

Не считая разбитых губ и сбитых костяшек пальцев, каких-либо серьезных повреждений менты, видимо, на покойнике не обнаружили. Иначе бы по-другому суетились. Но тело смерзлось, толком не осмотреть.

— Может, все-таки замер… — с сомнением к собственному же предположению высказался Бучин. Поразмыслив, аргументировал: — Пьяный был, уснул…

Может и так. А могли и добрые люди помочь. Иногда хватает одного несильного тычка. Дальше действуют силы гравитации; может иметь значение одежда, наличие или отсутствие шапки на голове, высота падения — со ступеньки, например, — и другие сопутствующие условия. В общем, судьба. Мойры ниток не путают. Если и возникает узелок, то не спроста, случайностей в их ведомстве не случается.

— Штаны заледенели, мокрые были, — продолжил Бучин, ворочая труп, — Шел, например, в гараж, или из гаража, прилег с устатку…

Штаны — верный признак: при переохлаждении, чуя холод смерти, мочевой пузырь весьма активен. Но мог и по другой причине опорожниться. До официального вскрытия ничего точно сказать невозможно. Как вон с Хирургом в прошлый раз получилось. Буч, видимо, это и держал в уме. А то опять бы уже поперся мою сторожку обыскивать.

— А сюда ему зачем, на пустырь? — осложнила его версию следачка. — Гаражи вон, с другой стороны.

— Так бухие по компасу не ходят.

Бучин помолчал.

— Или перенесли его, — продолжил он свое. — Из гаража, например. — Он поднял голову и подмигнул мне: — Такой вот — донесет, запросто.

Следачка, усмехнулась, соглашаясь с его — чисто гипотетическим — предположением:

— Ну такой, да, наверное.

Оперативник подвел к ней отловленного на дороге мелкого мужичка с ризеншнауцером, и я инстинктивно отступил подальше от жарко дышащей косматой твари.

— Да мне некогда!.. — вяло упирался собаковладелец, надеясь увильнуть от тягостной обязанности. — У меня своих проблем… Вы ж потом затаскаете!

Но смирился:

— Давайте только быстрее…

— Да буквально десять минут, — лживо пообещала ему следачка. — Мы труп осмотрим, а вы распишитесь. И все.

— Труп? — взволновался мужик. — А кто там?

Придерживая за ошейник собаку, он быстро прошел к валунам, резво перешагнул через бревно. Увидев еще издали, рванулся вперед.

— Господи, он что ли!

Менты насторожились. Одна из текущих проблем, вроде бы, решилась: безвестный доселе труп, похоже, познан.

Мужчина торопливо обошел поджатые ноги мертвеца и склонился, всматриваясь в безмятежное лицо его.

— Ну да, он! — звонко выкрикнул он, — Олег мой, сын! И собака вот, — он потряс поводок перед лицом, — тоже его… Его же нет четыре дня. Я погулять вывел.

Пес настороженно принюхивался, привыкая к произошедшей с хозяином перемене.

— Мы и на работу и всем друзьям его… — прерывисто лепетал понятой сквозь рыдание. — Уже закоченел весь… Везде ищем. А он тут лежит.

Меня аж перекосило внутри.

Ну вот какая, спрашивается, тварь такое подстроила? Стенания эти театральные, сентиментальные сопли. Еще и собаку дурацкую приплели. Смерть — дело серьезное. И не должна переходить из абстрактно-философской плоскости в сферы ходульных слезодавилок.

Мужик на коленях ползал вокруг, нежно трогая оледеневшее тело. Нас уже не слышал.

— Все руки вон… и лицо, — бормотал он, — его били, да? Конечно, били… Он дрался с кем-то… Он вообще-то вспыльчивый. Запойный. Вечно в драку лезет. Убили?

Бучин с фальшивым сочувствием отвел глаза:

— Пока неизвестно…

Вот такая сюжетная лажа и выдает «драматургов». На таком они и прокалываются. Наверно, им забавно, уродам. Но шутку нельзя длить бесконечно, в конце концов она перейдет в истерику.

А осознав глупость, которая над нами сыграна, остается только закончить ее любым подходящим способом: петля, вода, нож, сгодится даже поезд на железной дороге.

Этого они и добиваются, к этому и склоняют.

Но хрен там. Рано мне. Рано нам еще с Нюней, не пришел срок, — чтобы там не Левый проповедовал. Пока подышим. Будем перешагивать трещины на асфальте, следить за воронами, проверять объявления и запирать замки на четыре, минус два, оборота. И ждать паучью почту.

#наперекорсистеме #конкурс_alterlit

  • 9
    5

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • goga_1

    сильно

    понравилось

    что именно намекает на противостояние системе - не знаю. может "в целом"

    немного недостающих букв "замер" (замёрз) "познан" (опознан), пару лишних знаков-препинаков, но это я просто что-нибудь гадкое-то должен сказать.

    пишите ещё, автор!

  • ESqMark
    МаркС 01.12.2021 в 12:18

    кличка гога повесился 

     За препинаки спасибо. Как, заразы, прокрались? Не люблю такого. Две штуки обнаружил, может не все. 

     А борьба с системой в том, что вместо себя персонаж пытается продлить жизнь, вполне успешно подставляя "охотнице" вместо себя других обреченных. Не важно прикладывая ли руку лично, или так уж выходит. Для него это способ выживания. Соединение "выхода слабости" и "выхода силы" (по Толстому) в одной, не совсем здоровой, голове.

  • goga_1

    МаркС слишком глыбоко

    мне бы чо попроще типа "армянского радио"

  • ESqMark
    МаркС 01.12.2021 в 13:31

    кличка гога повесился Примите за сказку.

    Реально глыбоко я и сам не потяну. Так, поглумиться над гением маленько.

     А радио армянское - хорошо.


  • bbkhutto
    Lissteryka 01.12.2021 в 10:47

    ээмм..

    это про маньяка, что ли? 

    или бывший поехавший кукухой опер все-таки просто безобидный такой себе Билли Миллиган? 

    а чем он наперекор? что сошол с ума, что ли? 

    написано - ну, старательно. а так - сплошные клише, и никакой метафизики.

  • ESqMark
    МаркС 01.12.2021 в 12:19

    Lissteryka 

    Персонаж не опер. Простой малограмотный пэаээсник (патрульный)

    Метофизика тут ни к чему. Это же стеб практически. Над "Исповедью" Толтого (Левуши), томик которого отнюдь не случайно там фигурирует. Третий с конца абзац (про поезд) - практически цитата. Тоже, кстати, клише голимое, даже по тем временам.

    А клише - да. Все давно клише. Начиная примерно с Гомера. Но и тот чужие мифы интерпретировал. Да и пес с ними.

     

  • alexeygagach

    Туман. Сначала ничего не ясно, потом туман рассеивается. Задача таких рассказов в этом и заключается. Психология маньяка. Хороший рассказ про шизофрению. Непонятна системность и антисистемность. 

  • ESqMark
    МаркС 01.12.2021 в 13:33

    Алексей Гагач 

    Системность - в бесконечо длящейся на гг "охоте", пусть даже воображаемой. А борьба - в строгом следовании специальным правилам, позволяющим ускользнуть и "подсовывание" вместо себя других, ибо жизнь их не менее никчемна, чем его собственная и вполне заменима в рамках его системы. Он причастен ко всем "случаям". это часть  борьбы

    Но расписывать это все в упор - скучно. 

    Про шизофрению не уверен (не шибко понимаю в этом). В данном случае это и не важно. Но не исключено.


  • hlm
    Аля К. 03.12.2021 в 00:35

    Хороший рассказ.