Один вечер

Они ходили в простые тёмные церкви без мозаик и фресок, объясняя это тем что Богу принадлежит весь мир, и нет нужды украшать в его славу какое-то отдельное место. Любое украшение у них считалось грехом: их женщины ходили с волосами, убранными в причёску или под платок, и даже мужчины порой не снимали дома головного убора.

Их дети рождались в темноте, ибо любое дело плоти было грехом. В темноте умирали и их старики, потому что конец человеческой жизни считался тайной доступной только Богу. Членов их секты хоронили в лесу или в поле, не ставя над могилой ни креста, ни плиты, поверяя небесам тайну тления. Самым тяжким грехом считалось посещение могил — оно равнялось идолопоклонничеству. Они не говорили о смерти. Умершего они считали навсегда переселившимся в райские обители, и никогда не говорили о нём в прошедшем времени. Похороны были самым радостным событием в их общинах. Не признававшие ни веселья, ни танцев, ни музыки, они выражали свою радость сдержанно экзальтированными улыбками и, прося о душе покойного, подолгу стояли, глядя в небо. Любимыми местами их молитвенных собраний были поля и пустыри. Часто они даже строили церкви без потолков, чтобы между верующими и небесами не стояло ни малейшей преграды.

Они не признавали других цветов в одежде, кроме белого и чёрного. Белый был цветом радости. Его носили два раза в год — на Рождество и на Пасху. Чёрный был цветом скорби, и ему были отведены остальные 363 дня в году, ибо жизнь человека считалась одним длинным и скорбным путём к вечности.

Юноша и девушка, желавшие обручиться, добровольно шли в церковь и, когда никто их не видел, торжественно преклоняли колена и давали друг другу клятву в верности. И, когда они, взявшись за руки, выходили из храма, община знала, что на Земле стало одним богоугодным союзом больше.

Поцелуй считался таким же тяжким грехом, как и измена супругу. Считалось, что лучшее проявление любви — это молитва за своего мужа или жену. Супругам было строжайше запрещено называть друг друга нежными именами, потому что человеку грешно называться любым именем, кроме того, которое было даровано им церковью и Богом.

Нарушитель строгих законов общины изгонялся из неё и из памяти своих ближних. В случае, если грешник одумывался, если его замечали в церкви стоящим на коленях в немой мольбе о прощении, его без лишних слов принимали обратно в круг верных. Многословие было одним из наиболее осуждаемых проступков. Благочестивый член секты должен был произносить в сутки не более десяти слов, если они не относились к благодарению Бога за все посылаемые Им милости.

Еда считалась грехом. Сон считался грехом. Член секты, желающий пообедать или вздремнуть, должен был уединиться в своей комнате и оставаться там, чтобы ближние не имели возможности лицезреть слабость его плоти.

Они называли свою общину Кругом Ангелов, и даже квакеры, известные своими строгими правилами, переходили на другую сторону улицы, заметив погружённых в свои размышления «ангелов».

***
— Кто она? — спросил у своего отца Роберт Гудхарт, заметив идущую по улице девушку в длинном чёрном платье. Спереди и сзади неё шли подвое юноши, тоже облачённые в чёрное. Старик Гудхарт с досадой дёрнул плечами и, положив в свой чай ещё одну ложечку сахара, произнёс одно только слово:

— Сумасшедшая.

В следующую минуту в его глазах мелькнула тень беспокойства и, положив ладонь на руку Роберта, он почти с мольбой посмотрел сыну в глаза.

— Брось её, сынок... — сказал он. — Христом Богом молю тебя, даже не смотри в сторону этой чокнутой. Кто их знает, что у них у всех в голове?.. Держись подальше от неё, от её семьи и от всей их секты. Посмотри, сколько вокруг ходит красивых девушек. Вот, например, Мэри Рендалл. Нравится тебе Мэри Рендалл, а, сынок? Такая славная девушка! А как она поёт в хоре! Ты слышал её хоть разок, а, Робби?

Роберт растерянно кивнул. Его мысли унеслись куда-то далеко, вслед за пылью, поднятой на дороге подлом чёрного платья.

На следующий день, преодолев смущение и страх, Роберт перетупил порог аскетической тёмной церкви. Там было прохладно, но дышалось на удивление легко. Верующие стояли, склонив головы, и чей-то тихий голос читал вслух Писание. Роберт сразу же заметил её. Она стояла на коленях, возле окна, закрыв глаза и стиснув ладони в молитвенном порыве. Братьев не было, и это обстоятельство заставило сердце Роберта подскочить, удариться о рёбра и снова упасть куда-то глубоко-глубоко, изнемогая от смутного и радостного предчувствия. «Природа свела на нет весь ваш аскетизм! — подумал он, любуясь её рыжеватыми волосами, открытыми взгляду съехавшим на плечи платком. — Оденьте её хоть в рубище — вы ничего не сделаете с этими волосами! С этим румянцем и чёрными бровями! Все ваши старания бесполезны!..» Не удержавшись, Роберт прошептал эти слова вслух, и девушка обернулась на него, почувствовав, что кто-то нарушил неприкосновенность молитвенного молчания.

— Я слышал о вас, — прошептал Роберт на ухо девушке, опустившись на колени с ней рядом. — Вас зовут Глория Дарквуд, не так ли? А я Роберт Гудхарт. Будем знакомы.

Глория прикрыла глаза и кивнула, а а потом, словно спохватившись, снова зажмурилась. «Ты согрешила, — подумал Роберт со смесью злорадства и нежности. — Ты отвлеклась от молитвы, да ещё ради разговора с грешником».

— Как хорошо, что нет ваших братьев, — продолжал шептать Роберт. — Не знаю, почему, но я чрезвычайно рад этому обстоятельству.

Глория обернулась и посмотрела на Роберта с укоризной.

— Вы мешаете, — умоляюще произнесла она. «Два слова из десяти, — подумал Роберт. — Тебе осталось ещё восемь, не так ли?»

— Но ведь я вижу вас только идущей в церковь и из церкви, — взмолился он вслух. — Вы где-нибудь бываете, кроме церкви?

— Дома, — одними губами прошептала Глория. Она вдруг побледнела и оглянулась по сторонам. Она не повернула головы, но Роберт видел, как её глаза стремительно обежали окружающее пространство. «Она боится, — понял он. — Боится, что кто-нибудь расскажет её отцу или братьям, что вместо молитвы она перешёптывалась с вероотступником... Любой из них может выдать её. «Ради её же блага!» Роберт почувствовал, что его руки от злости сжимаются в кулаки.

— Глория, — сказал он как можно мягче. — Послушайте, я не обижу вас.

— Врёте, — сказала Глория. Роберту стало жарко. Да, он врал. И не врал в то же время. Любимый и единственный сын, на склоне лет украсивший собой жизнь старика-отца, не знавший ни в чём отказа, он регулярно нарушал все десять заповедей, а в церкви дремал или считал пролетающих мимо птиц. Он не мог с чистым сердцем сказать, что никогда и ничем не обидел ни одну девушку, но, глядя на Глорию, ему хотелось забыть прежнего себя и стать таким, каким его наивно считал отец — честным, добрым и хорошим христианином. Ему хотелось стереть со страниц жизни худшую версию себя, и оставить лишь лучшую. Ему хотелось стать тем Робертом Гудхартом, которому могла бы довериться Глория Дарквуд.

— Вы хуже язычников, — прошептал он на ухо Глории. — Ваша вера темна и зла. Христос проповедовал при свете дня, а вы прячетесь, читая свои молитвы, как будто это какое-то постыдное и тёмное дело.

Глория посмотрела ему в глаза, и Роберт понял, какую причинил ей боль.

— Простите — сказал он уже мягче. — Я вижу я сказал то, чего говорить не должен был... И я верю, что ваши отец и братья верят глубоко и искренне... Только вот их способ служить Господу мне никогда не понять. Вы связаны, как птичка в силках. Вы не можете сделать ни шагу. Уж если вы считаете меня грешником, то вспомните доброго самаритянина. Вспомните, что грешников не всегда нужно бежать и бояться...

Глория молчала. Роберт взял её за руку, и Глория не стала сопротивляться.

— Пойдёмте сегодня со мной. После молитвы, — сказал он тихо. — Нет, уходите чуть раньше, чтобы нас никто не заметил... Мы просто погуляем, поговорим... Или лучше погуляем молча, если слова в ваших глазах достойны такого осуждения. Будет ещё не поздно, и вы увидите закат. Услышите, как поют птицы в пору, когда они ищут пару. Пройдёте через заросли мокрой травы и узнаете, как нежно она ласкает ноги, и как после этого становится свежо и холодно. Пойдёмте. Пойдёмте. Всего один вечер не навредит вашей душе, но, быть может, спасёт мою...

***

Роберту казалось, что он целую вечность провёл на холодных и мокрых ступенях, прежде чем появилась Глория. Робко, дрожа от страха, она вложила свою руку в его, и он, заражённый её волнением, скорее увлёк её подальше от церковных стен, в парковую аллею, ведущую к его дому. Глория дрожала. Она никогда не надевала тёплых вещей, потому что выходила только в церковь, а дом Глории от церкви отделял всего десяток-другой шагов. Теперь она замерзала, и Роберт, сняв с себя плащ, протянул его ей. Темнело. Сумерки, как соглядатай, крались по их следам, и Глория с тревогой прислушивалась к крикам совы вдалеке и всматривалась к разливавшееся по небу закатное зарево. В какую-то минуту её взгляд с немым ужасом остановился на лице Роберта, и тот погладил руку девушки и ласково улыбнулся.

— Не бойтесь... — попросил он ещё раз. Он не знал, кого из них двоих он умолял поверить ему — Глорию Дарквуд или себя самого.

Не проходя аллею до конца, они вдвоём наелись ежевики. Она была безвкусной и водянистой, но сладкой уже оттого, что росла дико, никого не спрашивая, можно ей это или нет, и Роберт, засовывая ягоды за щеки одну за другой, чувствовал, что вместе с мокрой ягодой пробует на зуб саму свободу.

— Ешь, — сказал он и, улыбаясь, протянул Глории на ладони горсть ягод. Она смутилась, но протянула руку и робко попробовала одну.

— Вкусно? — спросил Роберт. Вместо ответа Глория села рядом с ним и стала набирать ягоды с его руки. А Роберт вдруг вспомнил, как неделю назад на этой самой аллее, не замечая ни ежевики, ни птиц, он с торопливой жадностью пресыщенного целовался с Мэри Рендалл. Сейчас обо всём об этом ему хотелось забыть.

— Ты вспомнил другую девушку? — спросила Глория, и Роберт с изумлением посмотрел на неё. Такое знание жизни казалось ему невероятным для девушки из секты, но, посмотрев ей в глаза он понял, что второй раз за день нечаянно сделал ей очень больно.

— Вспомнил, но тут же забыл, — соврал он. — И ты забудь. Закрой глаза: раз, два, три. Скажи мне вот что: что происходит, когда человеку отпускают грехи?

— Их словно никогда и не было.

— Вот и той девушки не было. Ешь ежевику.

Глория ела, а Роберт чувствовал себя мальчишкой, сбежавшим с уроков. Он исподволь любовался её серьёзным, строгим, сдержанным, и в то же время, как он только теперь заметил, полным тихой радости и жизни лицом. Перед мысленным взором Роберта встали четыре брата Глории, и Роберт тихо послал их к чёрту. «Истуканы! — сказал он им мысленно. — Какое вы имеете права запирать от мира живую душу!»

Должно быть, они вдруг начали мыслить вместе, потому что теперь о братьях вспомнила и Глория.

— Прости, Роберт, — сказала она, поднявшись, и посмотрела на циферблат часов, висевших у неё на шее. — Но мне пора идти.

— Идти? — Роберт, с детства привыкший водить доверчивого отца за нос, мастерки изобразил удивление. — Но ведь ещё нет и семи.

— Ты заблуждаешься. Уже скоро девять. И братья ждут меня.

«К дьяволу братьев!»

— И отец.

«К дьяволу отца!»

— Что это? — спросил Роберт вслух, заметив странную надпись на корпусе циферблата.

— Напоминание, — кратко ответила Глория. В её голосе Роберту послышалась глубокая горечь, чуть приправленная щепоткой иронии. — Здесь написано на латыни, что в день, когда я приду домой позже девяти, я могу не приходить туда вообще.

— Напоминание от братьев и отца? — спросил Роберт Ему было трудно говорить: его душил гнев. Он думал о собственном детстве, в котором он был лишён разве что золотого руна и о совместных поездках с отцом в город. «Возил ли когда-нибудь отец Глории своих детей в город? Ходили ли они в цирк, посмотреть на клоунов и тигров? Нет, нет, конечно, нет... Они всю жизнь росли здесь, как грибы на пне. Как белые, безрадостные поганки в унылом чреве мёртвого пня...»

— Пойдём, — сказал он и снова взял Глорию за руку. Она доверчиво позволила Роберту вести себя, а между тем он уводил её в сторону, противоположную дому семьи Дарквуд. Несколько минут Роберт шёл молча. Потом он не выдержал.

— Послушай, Глория, — сказал он. — Я обманул тебя.

Девушка с недоумением обернулась.

— Я обманул тебя, — уже твёрже повторил Роберт. — Я шёл ко мне домой, а не к тебе. Если ты очень хочешь, мы повернём назад, и ты успеешь домой до девяти...

Пальцы Глории в отчаянии скользнули по круглому циферблату.

— Но ведь уже... Девять... — тихо сказала она. Как приговор.

— Ну и что? — воскликнул Роберт. — Разве один вечер так важен?

— Один вечер, одно слово, одна встреча, — произнесла Глория, глядя в пустоту. — Для вас цифра один — презренное ничтожество, которое ничего не значит. Но в нашей среде оно порой меняет жизни.

Роберт не сдержался и выругался, и Глория отпрянула от его в испуге.

— Значит, сегодня наш дом будет твоим приютом, — сказал он. — Не бойся. Останешься спать во втором флигеле, с моей тёткой. Никто не посмеет произнести и слова, которое могло бы тебя опорочить. А до того, как придёт время спать, мы будем пить чай и играть в карты, а отец почитает нам вслух Вальтера Скотта. Знаешь, в нашей библиотеке есть все его книги, и отец ими просто зачитывается.

— Ночь вне дома, — покачала головой Глория. — Карты. Книги. Может быть, ты ещё предложишь мне вино?

— С превеликим...

— Грех. Грех. Грех, — сказала Глория. Её улыбка была полна боли, и Роберт на минуту пожалел о том, что вырвал этот цветок из его теплицы.

***

— Пей, дочка, — сказал старик Гудхарт, протягивая дрожащей Глории чашу с элем. Все его предубеждения против «чокнутой» развеялись, когда он увидел её грустное, но в то же время приветливое лицо, и когда он заметил, как она проголодалась, замёрзла и устала. В кухне суетились кухарка и тётка Роберта: они не могли сойтись на том, по какому рецепту готовить пирог с почками в честь прихода такой необычной гостьи. Глория робко улыбнулась. Она сидела в кресле, поджав ноги, в камине потрескивали дрова, а по гостиной радостно носилась охотничья собака Гудхартов по кличке Даная. Роберт подозвал её и ласково потрепал по голове.

— Умница, Дана, — сказал он, обращаясь к собаке, в то время как взглядом он следил за каждый движением Глории. Она немного отогрелась, и с интересом наблюдала за жизнью, настолько ей непривычной. Её взгляд был тёплым и полным любопытства, и Роберт с облегчением понял, что она удивляется тому, как течёт жизнь вероотступников, но не осуждает её.

— Мне нельзя было это пить, — вздохнула Глория.

— Чушь, дочка! — перебил Гудхарт. — Я не знаю, что за дикарские порядки царят у вас в доме, но тебе надо было согреться и отдохнуть. Сам Христос пил вино со своими учениками.

— А ещё Христос садился за один стол с мытарями и грешниками, — тихо добавил Роберт, глядя Глории в самые глаза. — Так что даже если жизнь, которую ведём мы, для тебя неприемлема, ты не роняешь себя в глазах Бога, посещая наш скромный дом.

— Вот ещё! — фыркнула из кухни вездесущая тётка. — Да мы бы спасли девочку, если бы навсегда оставили её жить у себя. Как представлю, что она вернётся в свою глухую, чёрную могилу, которую она называет домом...

— Дом есть дом, — вздохнул старый Гудхарт. — Тут уж ничего не попишешь...

— Ничего, — тихо повторил Роберт. Всё это время они с Глорией смотрели друг другу в глаза и вдруг он понял... Даная, скуля, улеглась у ног своего хозяина. «Даная всегда чувствует, когда человек в беде, и когда ему нужна помощь. Может быть, я беру на себя слишком много...»

В церкви зазвонил колокол, и старик Гудхарт с чувством перекрестился. Даная заскулила снова, и Роберт почувствовал, как заныло его сердце, превратившись в одну большую гематому.

— Дарквуды, — презрительно бросила тётка, выглянув в окно. — Будем их пускать?

— Мы должны... — прошептал Роберт, машинально гладя по голове Данаю. Глория поднялась и, отряхнув платье, произнесла:

— Мне пора идти.

— Что же, — вздохнул старый Гудхарт. — Прощай...

— Смотри, приходи, когда хочешь, — напутствовала её тётка. — Если захочешь, перебирайся к нам на со всем. Что тебе делать в твоей паучьей норе?..

Роберт ничего не сказал. Он смотрел в окно на четырёх мужчин в чёрном, и клял себя за то, что должен был защитить от них Глорию, но не мог. Как зачарованный, Роберт смотрел, как она — белая в чёрном платье — как дух, спускается по лестнице и как присоединяется к отцу и братьям, не обменявшимся с отбившейся от стада овцой ни словом, ни взглядом, ни объятиями.

...После ухода Глории Роберт закрылся у себя в спальне и, не отвечая ни на встревоженные вопросы отца, ни на причитания тётки, целую вечность лежал ничком на кровати, глядя на висевшее у него над головой распятие. «Господи, — шептал он в изнеможении. — Ведь это её братья, её вера, её жизнь... Тогда почему, почему я чувствую себя таким трусом?» К трём часам ночи все мысли выветрились из головы Роберта, и он заснул — не раздеваясь, не гася свет и не молясь.

***

Сон Роберта длился три часа, и в шесть он уже был на ногах. Его вдруг исполнило такое ясное сознание смысла жизни, что он встал сам по себе, долго и с чувством молился и впервые за свои двадцать два года осознал, что затяжная война, разделявшая его с небесами и с людьми, наконец завершена, и завершена, к великой радости Роберта, его собственным поражением.

Одевшись, он первым делом отправился к тёмной церкви и, стоя в тени дерева, наблюдал за посещавшими её прихожанами. Вблизи они не показались ему такими уж страшными. Они разговаривали, смеялись. Они целовали своих детей. И только семья Дарквудов, как чёрное пятно, выделялась среди паствы. «Всё ясно, — сказал себе Роберт. — Дело не в том, в какую они ходят церковь. Я видел их собратьев, и многие из них показались мне славными людьми. Всё дело в том, что Дарквуды — это Дарквуды...»

Глория, закованная, как в кандалы, в руки своих братьев, заметила Роберта и жалобно улыбнулась. На её лице он заметил следы слёз и тёмную синеву под глазами.

«Треснули, — подумал Роберт, не отрывая от неё взгляда и не смущаясь тяжёлыми, мрачными взглядами, которые устремляли на него братья Дарквуды. — Наши оковы треснули... Конечно, ни ты, ни я не в силах оторваться от них за один день, но лёд тронулся, и скоро река, сбросив его с себя, заструится живым и сильным потоком. Пришёл мой черёд помочь тебе, милая самаритянка. Ты вырвала меня из моего мрака. Пришёл черёд мне вырвать тебя из твоего».

И, выпрямившись, Роберт пошёл вслед за Дарквудами в церковь, провожаемый изумлёнными взглядами «ангелов». Там, внутри тёмного здания, он преклонил колени и долго стоял с закрытыми глазами, чтобы и отец, и братья Глории могли увидеть, что он исполнен смирения и покаяния, а его душа чиста и безгрешна, как саван. Эта церковь была совершенно чужой Роберту, и он с тоской подумал о тёплом приделе храма, в который ходил по воскресеньям, и об уютной скамейке у стены, но перемены в нём были настолько сильны, что даже здесь, в этом холодном храме при мысли о Глории ледяные корки, сковывавшие со дней детства его сердце, начали раскалываться и таять. Завершив покаяние, Роберт встал и со смиренно опущенной головой подошёл к Глории и взял её за руку. Её глаза засветились. Держась за руки, вместе, они молча опустились на колени, и все бывшие в церкви тоже преклонили головы в знак одобрения и благословения этого союза. Дарквуды были вынуждены поступить также, но краем глаза Роберт заметил, как мрачно блеснули в темноте глаза отца Глории.

«Наш брак благословлён небом, — подумал Роберт, чувствуя, как торжество шаром раздувается в его груди. — Смиритесь. А затем я уведу Глорию в свой мир... Постепенно. Неторопливыми, робкими шагами. Я освобожу птичку из силков и уведу её в свой сад, где она сможет радовать небеса своим пением, а не томиться здесь, как в клетке. Я выпущу Глорию на свободу... Аминь!»