Ради Людочки (на конкурс)
Деревья на внутреннем дворе густо разрастались возле окон лечебницы и поутру, когда светлело, щебет птиц наполнял звоном старые палаты. Беленые бордюры окаймляли тропинки, ведущие к лавочкам и полянке, где больные после обеда проводили свободное время. Утреннее солнце освещало старое двухэтажное здание, и палаты начинали дышать летним теплом и тишиной. Сколько странных мыслей слышали эти стены за 150 лет?
В палате №8 было свежо от незакрытого окна, ветки деревьев, покрытые росой, били по стеклу, оставляя на нем влажные полосы. По небу ясно разливался желто-оранжевый свет, солнце подступало все ближе и оставляло узоры от оконных решеток на постели. Уже шесть месяцев эту кровать занимал Василий Игнатович Пержин.
Каждое утро, свернувшись под одеялом, он считал шаги медбрата по коридору и как только деревянный пол в его палате издавал протяжный скрип, притворялся, что спит.
Вот и сегодня молодой медбрат легонько потряс мужчину за плечо и его звонкий голос развеял дурманную негу после сна.
- Спите? Пора принимать таблетки.
- Отчего ж опять-то?
- Каждый день положено.
- Ладно, черт вас всех дери! Вот, - он открыл рот, – смотри, проглотил.
Медбрат вышел, и Василий Игнатович перевернулся на другой бок. От любых маневров железные пружины на кровати жутко скрипели, и он, не желая снова испытывать этот звук, лежал пока не занемеет тело. Долго он лежал так, обводя сухой жилистой рукой затейливые узоры тени на своем одеяле. Медбрат напоминал ему себя в молодости: такой же горящий взгляд и свободная грудь, поданная вперед.
Василий Игнатович большую часть жизни отдал службе в милиции. Это был справный мужчина, плечистый, с диковатым блеском в глазах. Выходя из дома на службу, он на секунду задерживался у подъезда, широко вдыхал воздух и сиротская улыбка появлялась на его лице. Завершилась его карьера в звании полковника и настала заслуженная пенсия. Жена Людмила Архиповна Пержина умерла в 64 года, не дожив до своего юбилея четыре дня. Так и остался лежать нетронутым ее подарок в шкафу, надежно спрятанный среди вещей.
После смерти жены Василий Игнатович, как говорят «сильно сдал». Часами сидел он, смотря в одну точку, пытаясь воскресить в зажженной спичке образ супруги. Как только огонь обжигал подушечки пальцев, спичка падала на ковер. Первыми это заметили соседи, когда он забыл закрыть входную дверь. Теперь он часто забывал привычные вещи. Как будто с уходом Людмилы выветрились из него душа и разум.
Так он оказался в психиатрической клинике. Соседи вызвали бригаду, испугавшись возможного поджога. Согнутая, прибитая терзаниями скорби и близким ощущением конца, фигура Василия Игнатовича покорно последовала за санитарами. Теперь все его широкое дыхание и диковатый блеск глаз остались навечно упокоены в том нетронутом подарке.
Солнце уже начало отступать, забирая узоры с простыни и сменяло оранжевые краски на кирпично-коричневые. Небосвод затягивало облаками. Мужчина пролежал в кровати весь день не вставая. От таблеток сознание будто вдавливало в мышцы и туман полусна уводил за собой. Это было спасением от мыслей, роящих в его голове.
Сонный полусумрак снова нарушил медбрат, принеся новую порцию таблеток. Молодость горела на его щеках, кучерявые волосы как пружины подскакивали от движения головы.
- Выпейте, пожалуйста.
- И не устал ты, ходить вот так по палатам-то, с судочком?
- Устал, Василий Игнатович, но скоро отпуск.
- А что, поедешь куда?
- Да, поеду, – парень счастливо вздохнул, – к морю с девушкой, давно уже хотели.
Василий Игнатович встал с постели и подошел к окну. Вдохнув вечернего летнего воздуха, он облокотил ладони на подоконник. День близился к концу, в жилом доме напротив поочередно гас и зажигался свет в разных окнах. «Значит, ходят, значит, живут, стало быть, и мечтают, наверное, раз ходят-то» – продольные морщины на щеках расступились в дрогнувшей улыбке.
Светлые сумерки впускали в палату отдаленный шум компаний и летних прогулок. Внутри все жалобно заныло, затянуло и с детской простодушностью вырвалось из глаз слезами. Сколько лет он отдал службе, забывая про себя? Сколько раз он мечтал о море, но все как-то не складывалось. Так и не съездили.
Сразу заснуть не удалось, разум хмелел от смелых рассуждений. Ведь невозможно так закончить свою жизнь на больничной койке. Ведь надо еще раз, хотя бы один раз подняться над этим захолустным существованием и снова, как прежде расправить грудь для вздоха. Следующее утро выдалось пасмурное, день стоял серый и деревья во дворе как будто стихли в ожидании непогоды.
- Доброе утро! Пержин, пора таблетки пить. Вставай, вставай мой хороший, скоро уж обед, а ты не поднимался. – полная медсестра положила судок с таблетками на прикроватную тумбочку и помогла мужчине подняться.
- Дык ради чего вставать-то, вон смотрю другие, делом-то заняты. А я что? Дочка, ты б поговорила с врачом-то, мож и для меня бы какое дельце нашлось?
- Работать хочешь? Сегодня обход будет, скажи об этом врачу. Если он посчитает, что трудотерапия необходима...
- Необходима, необходима дочка, я без дела-то не могу, – он положил в рот таблетки и запил водой. – Проверять будешь?
- Нет, – рассмеялась медсестра, – поверю на слово!
Как только медсестра вышла, он выплюнул таблетки. Выкинуть их в мусорное ведро было нельзя – заметят, значит, надо спрятать. Оторвав от простыни неровный кусок, он сложил в него лекарство, завязал узлом и спрятал под отстающую половицу у окна. «Так-то. Осталось забрать свои вещи и можно бежать. Как же мне достать свои вещи, чтоб незаметно...» – карусель мыслей кружилась, и он пытался продумать каждую мелочь. Что говорить, а старая служебная смекалка еще осталась.
Василий Игнатович начал готовиться к приходу врача, и волнительная суета одолела им. Он долго стоял у зеркала, зачесывая седые волосы на боковой пробор, заправил кровать прикрыв оторванный кусок простыни и впустил в палату свежего воздуха. Этого ему показалось мало и он торопливо разложил содержимое тумбочки по полкам, стараясь чтобы все лежало ровно. Его попытки принять былую офицерскую выправку не удавались, мышцы стали так слабы, что приклоняли тело к земле.
Врач быстро вошел в палату, за ним едва поспевала худенькая медсестра. Говорил торопливо и мельком смотрел на больного. Василий Игнатович вглядывался в его холеное, серьезное лицо – «Что это? Равнодушие или воля?».
- Я бы хотел у вас спросить, точнее, попросить, можно?
- Говорите, – ответил врач.
- Не найдется ли для меня какой-нибудь работы? Что ж я без дела-то свою жизнь проживаю. Руки занять хочется.
- И где, на ваш взгляд, вы бы смогли работать?
- Да хоть где. Хоть на складе с вещами, пыль вытирать, да коробки перекладывать.
- Я подумаю. Еще вопросы ко мне есть?
- Никак нет, товарищ доктор!
Душный запах мокрого асфальта и земли парил над территорией лечебницы. Сырые ветки хлестали окно, капли на стекле наперегонки стремились упасть в щель деревянной рамы. Пахучий дождливый полумрак наполнил пространство. Мужчина ждал, что сегодня ему сообщат о решении. В предвидении знакомых шагов он ходил по палате, на секунду замирал, взирая на дверь. Знал ли он, как больно смотреть на его сгорбленную, сухую фигуру, шаркающую по палате в томимом ожидании?
Непогода затянулась на несколько дней, тонкие дождливые ручейки стекали вдоль бордюр, обитая листва устилала двор. Скрежетание веерных грабель по асфальту доносилось в палату, кто-то из больных собирал листву. Колючая зависть и разочарование овладели Василием Игнатовичем, и он загадал: если до конца недели не примут на склад, если не получится свои вещи забрать, как задумал, уйдет без них.
В один из дней в палату зашел рослый санитар похожий на быка и позвал его за собой.
- Сказали, вы сюда просились, – он кивнул на дверь с надписью «Вещевой склад».
- Просился, просился, рассказывай, чего делать-то надо будет.
- Я буду открывать вам это помещение два раза в неделю для влажной уборки. Швабра с тряпками лежат в кладовой, – он указал на соседнюю дверь. – Коробки двигайте аккуратно, там личные вещи пациентов. Можете приступать сейчас.
Дверь на склад открывалась с большим усилием. Василий Игнатович подтолкнул ее сплеча, и как только она отворилась, в нос ударил запах пыли и застоялой влажности. Слева от двери стоял лакированный старый стол для выдачи и принятия вещей, железные стеллажи выстраивались вдоль комнаты. На полках лежали коробки. «Где-то здесь и моя должна быть. Я уж и забыл, в каких вещах приехал. Слава богу, имя свое помню и то ладно» – его сердце билось словно пойманная рыба.
После нескольких недель работы санитар привык к небуйному пациенту, его пронзило доверие и он с какой-то грустной нежностью наблюдал за неловкими движениями старика. Часто выходил курить или вовсе засматривался в окно. Поначалу Василий Игнатович чувствовал стыд за столь рискованные мысли. Но сомнение сменила уверенность и он выносил по одной вещи в день, пряча ее под свободной пижамой.
Августовский день освещало полуденное солнце, в воздухе пахло приближающейся осенью, но дни еще стояли теплые. Ночь обещала быть тихой. Сегодня, в десять вечера, медсестра сядет на пост писать назначения. Примерно через полчаса выйдет покурить, зайдет за угол и центральный шлагбаум исчезнет из ее поля зрения. У Василия Игнатовича будет примерно семь минут, чтобы совершить побег.
Луна поднималась над городом, готовясь к своему путешествию сквозь ночь. Василий Игнатович стоял у входа в палату, слушая, когда наконец хлопнет дверь за медсестрой. Пытаясь сконцентрировать все свои силы в ногах, он поочерёдно то тряс ими, то пытался размять. «Семь минут, семь минут, у меня есть всего семь минут – напоминал он себе. – А если поймают? Стыдно будет...». По коридору прокатился гул небрежно закрытой железной двери.
В приоткрытую щель можно было разглядеть, что медсестра вышла. Похлопав по карманам брюк для уверенности, что документы и ключи на месте, он бесшумно закрыл дверь со стороны коридора. Сердце билось как у отличника физкультуры. Казалось, молодость снова наполнила его уставшее сгорбленное тело, морщины расступились в лунном свете и он быстро юркнул мимо шлагбаума.
Вдоль забора лечебницы он шёл не оборачиваясь, ноги сами вели его в сторону дома. Лишь оказавшись на бульваре, за две остановки от больницы, он остановился. Как давно ему не дышалось так свободно, как хотелось вдохнуть много запаха летнего вечера! Тусклая и молчаливая аллея из сосен и лиственниц тянулась в темноту и спокойно ожидала наступления ночи. Рассеянный свет таял и засыпал. Василий Игнатович намеренно шёл не торопясь. Ему хотелось напитаться хвойным бульварным запахом, старыми улочками и домами.
Возле его дома ничего не изменилось, только окно квартиры больше не горело светом. Поднявшись на этаж, он медлил, не открывал дверь. Его существование за этой дверью сменили больные грезы, они обосновались, пустили корни и, казалось, больше не было там места для нового.
В квартире царила тишина, лунный свет пробивал дорожку сквозь кухонное окно, пыль как первый снег устилала мебель. Василий Игнатович подошел к шкафу, неаккуратно разгреб завал вещей и достал конверт. «Для любимой Людочки» – выведено на обратной стороне. Вдруг ему стало холодно, дрожь завладела кистями рук, перед глазами поплыло. Поддавшись гнетущей тоске, просидел он на полу до глубокой ночи, разглядывая подарок – две путевки на море.
Проснулся Василий Игнатович на рассвете и спешно начал собирать вещи. Не заботясь об аккуратности, кинул, на его взгляд, самое необходимое. Завернул отложенные деньги в разные пакетики и со стариковской предусмотрительностью рассовал их в разные отделы сумки и часть к себе в карман и отправился на вокзал.
Пожелтевшая лепнина в пустом здании вокзала выглядела тяжелой и безвкусной. Работала одна касса в конце зала, напротив нее растянулся на железных сидениях бездомный. Он ворочался и бормотал что-то про себя, было не ясно спит он или бредит. Шаги Василия Игнатовича отдавались эхом от стен, казалось, этот звук сейчас округлится в мячик и прыгнет в руки. Не побрезговав смрадом, он положил сумку на железное сиденье рядом с мужчиной и подошел к кассе.
- Здравствуйте, мне бы на ближайший поезд до моря попасть.
- Здрасьте, – кассирша посмотрела исподлобья сквозь очки. – Сейчас посмотрю что есть. Она быстро затрещала клавишами и не отрывая глаз от монитора начала перечислять ближайшее время отправления: – В 17.03 скорый до Геленджика, в 20.01 до Анапы, остались только купе, верхние полки.
- Пробейте тот, что в пять часов отправляется, – от волнения его ногти впились в ладонь.
- Хорошо, мне будет нужен ваш паспорт.
- Паспорт-то, это можно! – он засиял в улыбке и пытался нащупать в нагрудном кармане документ. – Ох ты ж, наверное, в сумке оставил, – он развернулся к сидениям, но сумки на них не было, как и бездомного.
Василий Игнатович застыл, ноги его вбило в пол, вены на висках вздулись от пульсации. Он боялся пошевелиться, боялся нарушить еще не сошедшую с лица улыбку.
- Ну что с паспортом? Билет оформляю? – кассирша постучала карандашом по стеклу.
- М-м-мою сумку украли, украли...
В зале было пусто и кассирша вышла к мужчине. Она тут же смягчилась и предложила проводить его в пункт полиции на втором этаже. Лестница изматывающе не заканчивалась, каждый шаг давался тяжело, голова кружилась и дыхания не хватало. В женщине проснулась жалость к нему, но чувствовала ли она, как человек, лишенный смысла, теряет вместе с ним свою жертву, свою жизнь?
Дверь в отделение полиции была открыта, за столом сидел старший лейтенант. Его фигура напоминала скрипку, серые глаза навыкате смотрели безучастно, передняя губа выдавалась вперед и, казалось, что если он начнет говорить, то непременно закартавит. При появлении посетителей он сложил жилистые руки в замок, будто бы готовый выслушать.
- Здравствуйте, тут вот у мужчины украли сумку, поможете? А то мне нельзя надолго оставлять кассу.
- Рассказывайте, что случилось? – спокойно спросил лейтенант.
- Я очень давно хотел на море, но моя жена умерла, и мы не смогли туда поехать. Я не смог тогда поехать без нее. А сейчас ради нее... Ради Людочки хотел на море, хотел ей его показать, я фотографию ее взял с собой, – он говорил сбивчиво, смотря в одну точку и, казалось, не моргал.
- Ваша фамилия, имя, отчество и паспорт.
- Пержин моя фамилия, Василий Игнатович. А паспорт в сумке был, в той, что украли.
- Пержин значит, – лейтенант внимательно смотрел то на лицо мужчины, то в монитор. – Одну секунду, – он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Вернувшись, он осмотрел Василия Игнатовича с ног до головы и без сожаления объявил: – Сейчас за вами приедут из вашей больницы, уйти я вам не дам. И на что вы надеялись, когда бежали? По поводу сумки, если найдем, передадим вашим врачам.
Но Василий Игнатович уже не слышал его. Он бездвижно считал мух, застрявших на липкой ленте, и противостоял судьбе в своем робком смирении.
Бригада приехала за ним через час. Через сорок пять минут он был доставлен в свою палату. Через два часа сухие пальцы аккуратно выводили решетчатый узор на стекле, пропуская через себя последнюю прохладу этого месяца. Через сорок шесть часов медсестра снова выйдет покурить.