Судьба по талонам (на конкурс)
Ещё не родился — уже попал в систему. Был изучен, отсортирован, благословлён на успех или приговорён к нищете. «Судьба человека — в его руках»? Нет, только не в гигаполисе. Не теперь, спустя шесть поколений после Удара. Гигаполис мог рассчитывать только на себя, гигаполис должен был выжить любой ценой. Каждый человек должен был внести свой вклад, должен был занять определённое место.
Это место определялось на основании сотен параметров. Физическое состояние новорождённого гражданина учитывалось, но было не главным. Важнее было, кто его родня: как жили, чем владели, чем отличились или, наоборот, проштрафились... Внука губернатора и сына министра ждало комфортное кресло начальника. Внука опустившегося сортировщика и сына уборщицы — внебрачного, не пойми от кого — ждало... а чёрт знает, что его ждало. Ничего комфортного, это уж точно.
Мать дала ему всё — всё, что могла. Всю свою любовь, все свои бедняцкие богатства: полный комплект одежды, пусть и с чужого плеча, тщательно отстиранный ею матрас — почти новый, выброшенный после того как его обоссал чей-то богатый наследник, связанный ею тёплый шарф, для которого она распустила свою лучшую кофту, и самый простой набор для школы: «Учись, зайчонок, и может быть, тогда...»
И она дала ему имя — лучшее из того, на что он имел право: Ан. Больше двух букв ему не полагалось: навороченные имена — это для элиты. Таким образом сразу было понятно, кто есть кто. В гигаполисе имя было визиткой, паролем. Клеймом.
Учёба Ану не нравилась. Точнее, ему не нравилась школа: она находилась в заводском районе, богачей там не водилось — и всё-таки даже в одном классе кто-то был чуть круче, с ещё не успевшими окончательно выйти из моды кроссовками, а кто-то ходил в старых стоптанных кедах, постоянно подклеивая подошву то тут, то там и молясь, чтобы кеды не запросили каши прямо в школе, перед всеми.
Ещё меньше Ану понравилась борьба за лидерство. Задира Иг решил улучшить свой статус, и его стратегия была до отвращения проста: хочешь оказаться повыше — опусти остальных. Иг подговорил ещё одного бугая Ко избить отличника Ди, отказавшегося решать за них задачи. Иг подставил старосту Ола. Иг узнал про семью Ана и, издевательски лыбясь, назвал его ублюдком, а его мать...
За «драку в стенах учебного заведения, с отягчающими обстоятельствами в виде порчи школьного имущества и нанесения телесных повреждений средней тяжести» Ан получил свой первый штраф. И впервые увидел слёзы матери: «Ох, что же это... кх-кх... Минус двадцать соцбаллов! Как ты теперь будешь поступать в следующий класс, горе моё?..»
Соцбаллов — «единиц успеха», начисляемых при рождении и накапливаемых (или расходуемых) в течение жизни, — у Ана и раньше было мало. После штрафа стало ещё меньше — и перестало хватать на допуск к экзаменам.
Но мать хотела, чтобы он учился, это было хоть каким-то шансом выкарабкаться... Ан стиснул зубы. И бросился в битву за соцбаллы. Он пахал как проклятый, набрал факультативов, попросил отличника Ди поднатаскать его по точным наукам. Ди согласился — поначалу в обмен на защиту от Ига, но постепенно взаимовыгодное сотрудничество превратилось в искреннее приятельство — и однажды Ан с удивлением понял, что считает Ди своим другом.
После уроков Ан мчался то на дурацкие общественные мероприятия, чтобы заслужить балл-другой, то в мастерскую, где подрабатывал, чтобы помогать матери и покупать ей лекарства.
Свет дня гас, сгущалась темнота — и наконец Ан мог идти домой. Когда он, выпрямив ноющую спину и спрятав покрасневшие руки в карманы, входил в их комнатушку, мать приподнималась на локте — она никогда не засыпала, не дождавшись его:
— С возвращением, зайчонок... Как прошёл день?..
Ан нацеплял на лицо улыбку, старался как можно веселее рассказывать про очередную контрольную, про фестиваль какой-то белиберды, про поручения мастера. И как можно меньше смотреть на лицо матери — бледное, с ввалившимися щеками, с запавшими глазами. Старался убедить её, что всё будет хорошо. И самому поверить в это.
Хорошо не получилось. Незадолго до экзаменов — ещё всего три соцбалла, он наберёт, он успеет! — мать Ана решила приготовить ему свой фирменный суп («Очень полезно для мозгов, кушай побольше!»), с трудом встала, дошла до угла, где хранились продукты... и упала. Когда ночью Ан пришёл домой, она так там и лежала. Неподвижная. Холодная.
Панически схватив её за плечи и почувствовав мертвенный холод, он и сам немного умер. И охладел. Соцбаллы? Начхать. Экзамены? Начхать. Будущее? В нём больше не было смысла.
Ан не заболел, не заперся дома. Он продолжал ходить по привычным маршрутам, как поезд ходит по рельсам. Школа — мастерская — дом. Школа — мастерская — дом. Одно и то же, день за днём. Чисто механические действия. Ни о чём не думая. Ничего не чувствуя.
Однако не только Ан когда-то решил, что Ди — его друг. Сам Ди тоже считал Ана другом. Не сумев поговорить с ним в школе (Ан то рефлекторно отмахивался, как от надоедливого жука, то вообще не реагировал, невидяще глядя в пространство), Ди заявился к нему домой. И доказал, что мозгов ему хватает не только для решения задач.
В тот вечер они едва не подрались. Ан вытолкал Ди за порог, хлопнул дверью... и сполз по стене, кусая губы, изо всех пытаясь сдержать рвавшийся наружу вой. Ледяное безразличие пошло трещинами, раскололось. Это было больно. Но наутро Ан впервые за долгое время почувствовал себя живым. И понял, что у него появилась новая цель.
Набрать соцбаллы для допуска к экзаменам он не успел — пришлось уходить из школы, поступать туда, куда соцбаллов хватало. Выбор был невелик. Но достаточен. Ан поступил на службу — конечно, не в следователи или хотя бы патрульные, туда ему дорога всегда была закрыта. Он стал учиться на рубежного — на одного из тех, кто живёт на самых окраинах гигаполиса, охраняет его рубежи. За стенами гигаполиса ничего не было — лишь мёртвая пустыня. Так что охранять рубежи, по сути, было не от чего. Но традиции — живучие твари, они выживают даже тогда, когда давным-давно перестают быть нужны. Никто не хочет их уничтожать, не хочет оказываться крайним; старый добрый принцип «Не мы придумали — не нам отменять».
Ходи туда-сюда, бди, отчитывайся, в случае чего сообщай куда следует — вот и вся профессия. Но Ан учился не только этому. Ди, разумеется, получил допуск к экзаменам — да не в их старой школе, а в той, после которой можно было учиться дальше. Забираться выше. Зачислившись туда, Ди получил не только прибавку к соцбаллам, но и доступ к расширенному хранилищу знаний. И поделился этим доступом с Аном. Только бы никто об этом не узнал... Ан не боялся лишиться новых знаний, он боялся подставить своего друга, загубить его шанс на лучшую жизнь.
Что же читал, смотрел, конспектировал и заучивал Ан? То, чем никогда не интересовался прежде: основы первой помощи, ботанику, кулинарию, столярное дело... Эти знания никогда бы не пригодились Ану-рубежному. Эти знания могли спасти Ана-беглеца.
В раздутом чреве гигаполиса была душная теснота. За пределами гигаполиса была бескрайняя неизвестность — её не исследовали, о ней не говорили, от неё столетиями прятались за стенами и щитами. Там могло быть что угодно — или не быть ничего. Там ждала новая жизнь — или смерть.
Ан мог не рисковать, мог выбрать уверенность в завтрашнем дне: каждый день был бы похож на предыдущий, был бы таким же стабильным, таким же бессмысленным. Ан мог остаться на месте. Или сделать шаг в неведомое, сбежать — зная, что никогда не сможет вернуться.
В гигаполисе каждый житель с рождения знал своё место. Ан тоже знал, какую судьбу уготовала ему система. Но знать и соглашаться — не одно и то же.
Гигаполис никогда не спит. Он всегда следит. Но иногда его бесчисленные глаза сосредотачиваются на чём-то одном и меньше смотрят по сторонам. Этой ночью в центре гигаполиса шли торжества в честь переназначения губернатора. Этой ночью на окраине гигаполиса рубежный 6937-А покинул свой пост и скрылся в неизвестном направлении. Исчез из гигаполиса навсегда.