Гриша (на конкурс)
Молодой человек двадцатилетнего примерно возраста, именем Григорий, светло-рус, немного кудряв, собирался выходить из квартиры. На улице стоял солнечный две тысячи небольшой год, танцевал по Москве танцевал тополиный пух, а с лестничных пролетов доносились звуки табачного ритуала: чмок — выдох, чмок — выдох. И — запах.
— Мам, проводишь меня?
Мама, женщина властная, русая, аккуратная, гневная, страстная, вышла в коридор. Дверь приоткрылась, телевизор донёсся, там мужчина, опоясанный складкой, был мил. Он потел и хотел пожениться.
— Люблю тебя, мам.
— И я тебя очень люблю.
«Сынок» сказала она.
Он обнял ее и прижал головою к груди, он был выше на сантиметров двадцать. Так — они застыли у выхода на несколько секунд, он холодно лязгнул защёлкой и дёрнул за ручку. Та подчинилась, но дверь осталась закрытой. Гриша потянулся рукой к левому нагрудному карману куртки, но там нашлись только красные фантики от лимонных конфет (обманка), а в правом нагрудном кармане куртки лежали ключи. Боковые карманы куртки, правый нагрудный карман и кармашек внутри кармана, а также четыре джинсовых кармана остались нетронутыми. Из уважения к читателю, автору придется вторгнуться в личное пространство Гриши и пошарить у него в карманах. Именно в мелочах, раскиданных по карманам, кажется нам, прячется человеческая сущность. Вот, скажем, ясно же, чем отличается человек, у которого в кармашке, что внутри нагрудного кармашка, лежит в восьмеро сложенный чек из «Перекрёстка» от человека, хранящего в рваных карманах необъятные рваные чеки из «Макдональдса».
Итак, чтобы узнать немного больше о Григории, заглянем ему в...
Скажем, в...
Ох, как же сложно определиться, в...
Задний, Матка Боска, левый карман.
А там — пустота.
В левом переднем кармане — скомканная багажная бирка из Шереметьево на дальнее путешествие (летит в мусорку тут же), медицинская маска — туда же.
А в правом заднем кармане — фантик от «Love is». Гриша бы никогда не признался, что охотно собирает такие фантики и предсказания от печенек с предсказаниями, а он ведь собирает. А если вдруг девушка даст ему прочитать, что ей выпало, а там «Любовь это — благодарить друг друга», вот тогда он аккуратно положит под крышку телефона, чтобы дома переложить в заветную коробочку. Или сразу — в паспорт. Но в паспорте у него билетики.
Очень просто, конечно, говорить о Грише. Вообще-то, очень просто говорить о любом третьем лице, подмечать его милости и позорности, шарить по его куртке, «что у него в карманах». Это называется «наблюдательность». Такая наблюдательность — хлеб актеров, тётушек многоуважаемого автора и других умников. Сам автор, конечно же, не будет рассказывать, что же лежит у него в карманах, а если и будет (обёртка от бургера, простое латунное колечко...), то ему не без основания скажут что-то вроде «какая мерзость — выставлять напоказ свое нижнее белье». Стараясь по возможности избегать споров о том, что является мерзостью, а что — нижним бельем, и где эти два понятия пересекаются, с чувством лёгкого стыда вернёмся к Гришиным карманам.
Тэк-с... Правый задний, левый передний. Пусть будет левый задний. Джинсовая шелуха: крошки неизвестного происхождения.
Правый передний: кошелек, внутри — карточки, на одной из них тысяч тридцать рублей (Гриша преподавал), полтинник, чёрно-белый портрет бабушки. Не мамы.
Осмотр джинсов Гриши проведен автором (не авторкой) и благополучно закончен.
В куртке — справа — зарядка, провод и ключи. К ключам подвешен кусочек дерева, продырявленный гвоздем.
Четки и телефон в кармане слева.
Чёрствая просфора — в нагрудном.
Гриша открыл дверь.
***
Погода на улице стояла ложно-теплая. Из окна такой июнь всегда манит жарой, а за окном дай Бог наскребется восемнадцать градусов на солнце без ветра между домами.
У Гриши был четкий план, внятные ожидания и смутные надежды на сегодняшний вечер, а в руках он крутил новенький смартфон, подаренный ему лично отцом на его день рождения. Чаще предпочитал дарить подарки через собственных друзей. Гриша редко видел его лицо. Папа жил на другом материке, в совершенстве владел испанским, латынью, рыбным заводом когда-то, а теперь — нет.
Гриша направился к маленькой кофеенке в переулке, тень шагала по стенам проползавших мимо кирпичек. Тень, конечно же, автора.
— Здравствуйте! — лучик в уголках глаз. Девушка с синими волосами и мраморными плечами улыбается его улыбке, у Гриши — химические процессы в голове, он хотел бы жить с ней где-нибудь в альпийских лугах, а нужно ехать вниз по серой ветке, почему что.
Женщина в кофейне интересуется, как получить бесплатный кофе. «Устройтесь курьером», — говорит Алиса, — «сейчас это востребованная профессия».
Она это сказала будто бы для него, а он — будто бы понял это, и пульс участился до уровня аэробных нагрузок. Бывает, два человека думают одну мысль, и договаривают ее друг за друга, не произнося при этом ни слова. Мысль эта — пирожное за щекой, сладкая, тающая, и хочется запить. Запить другим человеком. Но в такие минуты сзади всегда нависает автор, и черкает строчки, и мешает таким, как Гриша, улыбаться и целоваться. Бывает правда, что сзади оказывается не один автор, а два, и даже не автора, а режиссёра, тогда на выходе — Мейерхольдовский театр и...
— Ваш латте.
— Спасибо.
Гриша пожелал ей хорошего дня, сопроводив пожелание невнятным жестом — что-то между «я слежу за тобой» и «какие у тебя красивые глаза». Резкая боль в сведенном копчике заставила судорожно дернуться и отвести взгляд.
Он вышел из кофейни, пригибаясь от стыда, за ним — выскочил багровый автор.
— Это же неуважение к девушке, оскорбление, кроме того — это ужасно пошло, альфа-самец из деревни Большие Сосенцы! Ты же идёшь на важное дело, и — про такое!
— Какая красивая, красивенькая, — Гришу перекорежило, — нет, ты не должен, это плохо, ты — пошляк, фу, ай-ай, дур, пфш.
— Хватит издавать слюнявые звуки. Ты — белокурый герой, а не Смеагол, да, и не ищи рифм на «героя», смешных не найдешь.
Так вот мы и ковыляли до метро, кофе сахаром повыжег вкусовые сосочки, а нога спотыкнулась именно на о-осторожно-ступеньке.
Поезд ехал медленно, и вообще-то все шло к остановке, просьбе сохранять спокойствие, которое, как и невинность теряется тем быстрей, чем сильней цепляешься. Остановившись на несколько секунд, поезд снова тронулся — переваливаясь и скрипя, он катился на юг, освобождаясь от утробной тяжести каждую станцию. Почти каждую: на Серпуховской зашла группа подростков, они качались на поручнях до Нагорной, поезд трясло.
Бульвар Дмитрия Донского прохладен и чист, здесь спрятан портал в иномирье лёгкого метро, Гриша прислонился к стене, но — э, нет, взялся за гуж, езжай в Южное Бутово, и даже не спрашивай, что такое гуж.
О, наш герой цеплялся за воздух, ему хотелось бросить тело в это лёгкое метро, а вместо того голова его была занята шуткой про гуж. И ещё про стерлядь:
— Слово «стерлядь» родилось посредством сокращения экспрессивного выкрика неудачливого рыбака...
— Иди в вагон, — сказал ему автор, и Гриша сел в вагон.
Он с детства думал, что лёгкое метро чем-то отличается от тяжёлого, что если долго ехать по Серой Ветке, ну, блин, что-то же хорошее должно случиться, если долго ехать вниз по Серой Ветке!
Но лёгкое метро оказалось всего лишь метром наземным. Поверхностным. Медленным. С панорамой из окна. Ветка доживания.
Приехали.
Вышел. Небольшой эскалатор. Дверь. И...
Никого.
Почему он ожидал, что, как только он выйдет, сразу же появится кто-то?
А зачем тогда он сюда ехал? Разве, не зная наверняка, что кто-то появится сразу?
И что ему здесь делать?
Отмахнувшись от автора, Гриша спустился на улицу, и оказался у салона женских консультаций «Медок». Любишь, значит, медок, люби и холодок.
Но где холодок?
Гриша услышал голоса откуда-то справа, из-за угла. Закрыл глаза, два фиолетовых круга на черном, резко открыл глаза, двое мужчин и девушка приближались к нему. Так вот оно как:
— Я же говорю, сто, понимаешь, сто!
И прошли мимо.
Почему «сто»? Не «тридцать три» или там «двадцать семь»...
А почему обязательно лет?
Мужчина слева был в тренировочных штанах, кстати.
Гриша осмотрелся: вокруг неровные панельки, вдалеке лес, справа рядовой уродливости ТЦ, сзади — лёгкое метро.
Достал айфон. Покрутил. Приложил палец. Открыл ленту ВКонтакте, прокрутил. Ниже, ещё ниже. Открыл было какую-то статью, но тут же выключил телефон и положил его в карман.
Перенес вес с ноги на ногу. И обратно. Попереминался. Под одежду спрятался прохладный ветерок. В голову начали лезть мысли, по мнению Гриши, моменту несоответствующие:
О девушке с мраморными плечами и ее ногах,
О том, что кофе оставил маслянистыми губы,
О том, что мама молодится.
И все это как-то одновременно. Слова в голове становились картинками, они плавились друг в друга, иногда покадрово, и снова превращались в буквы, наполненные жизнью, смыслами, цветами. Текст встречался с картинкой, как рыбы резвятся в причудливой букве «И», с которой начинается какая-нибудь великая книжка, и все же, все же — в начале было Слово:
— Позвонить не найдется?
Вот оно. А ведь именно так он себе это и представлял.
— Конечно.
Рука так дрожала, доставая телефон, что он прикрыл глаза.
— Держи.
Или надо было «держите». Нет, это уже автор, Гриша отмахнулся от него. Гопник провернул телефон между пальцев. Гриша уставился на своего спасителя оленьим взглядом. Бритый под «ноль пять», сутуловатый, куртка-адидас, он подрагивал вместе с панелькой на фоне.
— Свободен.
— А...
— Свободен, говорю.
***
Гриша проснулся рано, тело подрагивало от энергии.
— Привет, Кошка! Привет, Тильда!
Он левой рукой гладил толстую кошку, она тыкалась мордой в ладонь, правой рукой — кошку рыжую, она спину выгнула, утекла водой из-под пальцев.
Стройный, белокурый молодой человек лёгким пружинистым движением вскакивает с кровати, шлёпает к раковине, умывается ледяной водой, когда ещё так было, ерошит волосы, включает душ, и поливает себя им, вода стекает на пол, бежит, наверное, к соседям снизу, темнит их потолки, а ему хоть бы что, поливает душем зеркало, потолок. С потолка капает вода, а он выходит из ванной, и улыбается. Оборачивается, вздыхает, хватает тряпку, и все это — в первозданный вид.
Быстро одевается, и — наружу. По дороге заскакивает в Билайн, и — пожалуйста — на новый айфон почти хватает сбережений, он покупает, оплата картой, коробку в сумку, и бегом — в метро. Грише, кажется, немного не хватило ощущений, ну так что ж — он несётся на крайний восток за самый МКАД.
Он выходит, так сказать, с открытым забралом на автовокзал, и получает, так сказать, по лицу.
Сразу. С выхода. Без прелюдий. С открытым забралом, и — по лицу.
Я стоял тогда рядом, и ничего поделать не мог. И я решил, что глупое и трусливое это дело — ходить призраком за своими персонажем, и смотреть, как отжимают у него телефоны, и как бьют его по лицу.
***
Я иду под дождем, играет «Дайте Танк», капает дождь, и мне так хочется поднять руки к небу, но какой-то сварливый тип виснет на них и называет меня городским сумасшедшим, а глаза рыщут по сторонам. «Они посмеются над тобой, молитвенник, она посмеётся над тобой, великомученик», шепчет он, а я все же поднимаю руки к небу, и дождь капает на мое лицо, и я бегу, и пытаюсь не думать о том, кто на меня смотрит. И очень страшно остановиться, и очень счастливо бежать вперёд, руки к небу, к Тебе ямочкой между ключицами.
Вчера произошло что-то важное, нежное, страшное. А наутро — лишь радость и припухлость у глаза да большая губа, и — полетишь, если расправить руки.
И как же это тепло не улице и как красиво падают лучи на стены домов, и вот, вот — выглядывает солнце, и я вижу боковым зрением, как догоняет меня моя смешная тень. Солнце всегда поднимает настроение, особенно, когда дождь позади, и ты мокрый, и пахнет озоном. Вон — женщина с кофе проходит мимо и чуть улыбается, подозревая меня, да, подозревая меня в счастьи, и одновременно — в покое. А вот тот мужчина ещё не поверил в солнце, щурится из-под зонта.
Алиса снова улыбается мне, у нее милые брекеты и милые шутки. Говорит — попробуйте шоколадный чизкейк, я в какой-то момент по пять штук в день их ела. И так это странно, что эта девушка приходит домой, кому-то звонит уставшая, принимает душ, ложится в кровать (и у нее есть кровать, и подушки ее цвета, и одеяло, и запах на этих подушках!). Ещё, наверное, у нее здесь есть парень, нет — недавно расстались, три месяца назад, а может и не было, не в смысле вообще, но не было, ах, какая глупость, мама ее осталась на севере, и жизнь — одна большая прекрасная жизнь, такая же как и моя, и так на мою жизнь непохожая! И там абсолютно всё — память о детстве и ссорах с родителями, о школе и первой влюбленности. Там есть любимая игрушка, фильм, книга, предательство, боль и что-то очень стыдное, подвиг и прикосновение кончиком носа к гладкой и умиротворяющей, как холодный пар на верандах кафешек, истине.
Мы живые, лестница красивая, автобус скоро приедет, время читать молитвы, а солнце чуть-чуть спряталось, чтобы снова выглянуть секунду спустя.
Господи, благослови меня! Кажется, если бы сейчас мне рубили голову, я аккуратно бы уложил ее на плаху, и ненароком чуть дёрнулся от прикосновения холодного металла. А дальше, как в детстве — комарик укусит, и все, — а дальше, дальше...
Можно будет попросить кого-нибудь купить лилии для Алисы.
Можно будет наконец-то попасть в Португалию. И Огненную Землю. И Таити.
Переплыть Тихий Океан.
Летать.
Телепортироваться.
Можно будет жить без жала, что впивается в голову, пронизывает грудь и зудит в паху.
И течь рядом со временем, и течь против его течения.
Не описать прохладу взмаха крыльев.
Можно только смотреть, да шепотом благодарить, и любить всю боль, и снова благодарить, пока язык не зашершавеет снова, а слова не превратятся в протекающие изо рта лживые звуки.
***
Слава Тебе, Боже, Слава Тебе, Боже, Слава Тебе, Боже!
Станция Тульская, Господи, помилуй. Нагатинская, Господи, помилуй, Нагорная, час назад я распаковал новенький сяоми — на него хватило денег, вырученных с проданных утром вещей, настраиваю рабочий стол. Телефон ещё пахнет «из коробки», он гладкий, быстрый, мощный, четыре камеры. Дурацкие обои на заставке я меняю на любимую скульптуру из дерева: мальчик в капюшоне, из пальцев его растут цветы. Приложения нужно распределить по папкам по... Цвету. Да. Синие, красные, зелёные. Голубые вместе с синими!
Уже Чертановская!
У дедушки напротив нет губ. У него кожа соприкасается с кожей, а между ними — темная складка. И все. А губы — не кожа? Нет, губы не кожа. Губы — это особый род нежности, ведь каждая трещинка на твоей губе — мир. И каждый мир — всего только морщинка у глаза. Вот это важно, да, представляешь — какие-то тридцать лет назад наши родители заканчивают школу, и — совершенно другая вселенная. До неузнаваемости. Даже здесь. В поезде метро. Другие. Из других осколков другой мозаики. Один из десяти тысяч оттенков одного мыслечувства по одной из десяти тысяч причин, ведущий к одному из десяти тысяч мыслечувств в одну десятитысячную дня — целых восемь секунд и шестьдесят четыре сотых, это много, очень много. И все эти десятитысячные десятитысячных выстраиваются у каждого в разной последовательности ежесекундно. Мне нужно слово для этой мозаики, чтобы произнося, я мог поделиться ее образом, а не слова-слова-слова, — говорит тебе пустослов, сыплет трюизмами, но поверь, если бы я мог тонкой фиолетовой нитью из себя тебе вплести восторг хотя бы в руки, не скажу, в сердце, знаешь ведь, мне всегда хотелось быть всем, везде, всегда, во всем, распылиться, разлететься, обволакивать живое и неживое, бывшее и будущее, жить резью осоки и кошкиной ностальгией по старой Москве, и все это — одновременно, я думал, ангелы чувствуют что-то подобное, и после смерти нам может быть дана эта вневременность и внепространственность — полеты во сне и наяву — тонкое стёклышко между «все» и «ничего», жгучая истина банальности, в-е-ч-н-о-с-т-ь.
И вечность впервые омывает лицо где-то до нашего рождения. По крайней мере, там теснятся полунамеки на нее, запах свежеиспеченной правды, хруст и мягкость ее под пальцами. Вот что я хочу отдать тебе, сумбур, который через минуту я забуду, я точно забуду, я снова забуду его, но им я теперь живу.
Ведь раньше я глядел, закрыв глаза. Признавался в чувствах, расчесывая укус комара. Хоронил, отвечая на сообщения ВКонтакте. Стоял на обрыве, обдумывая планы на утро. А теперь я еду в Котельники, за Котельники, сквозь Котельники, и каждая клеточка моего тела горит, и каждая клеточка моего тела живет, и я понятия не имею, что будет со мной через десять или двадцать минут.
Я сажусь в маршрутку, отправляю это сообщение кому-то тебе, и — я всего лишь хотел сказать: это счастье — жить. Это счастье — кружить лабиринтами метро каждый день — десятки разных людей, погод, запахов, разноцветных энергий вьются, а ты только смотри, запоминай, ощущай, впускай их в себя, смейся, рыдай, болтайся на поручнях головой вниз, если что — это тоже прекрасно. Вот так. Доброго дня тебе, и доброй ночи.
***
Напротив меня — бритый мужчина, светлые короткие волосы, морщины-галочки между бровей, ему около тридцати. Перебрасывает яблоко, натирает его о льняные штаны, хр-р-ысь. Жует.
— Расскажи мне о своей...
Я отвернулся. Он усмехнулся. Щекочет взглядом между лопаток, ужасное ощущение. Он говорит, что он мой помощник. Когда он рядом, я не хочу никуда ехать. Вчера его не было. Я думал, мы не встретимся больше. Мне нехорошо. Когда он рядом, замерзает челюсть и тяжело говорить. Даже с тобой. Особенно с тобой.
Мы едем вдвоем сейчас. Я пялюсь в телефон, и ничего не могу написать тебе. Он смотрит на меня, мыслей нет.
Я перестал чувствовать его взгляд. Оторвался от телефона. Открыл глаза. Его нет.
Будь со мной.
***
Я много думал о том, о сказанном тобой этой ночью. Про любовь и свободу.
Так много лет ковыряешься мыслью под ногтями, хоронишь тараканов, грустишь, а вынь беруши — услышишь.
Это хорошее обобщение: либо любовь и свобода выбора несвободы, либо — свобода и любовь к отсутствию любви.
Но мне не хочется этого признавать.
И у тебя совершенно не уродливый большой палец. Очень даже красивый. Большой. Палец. Улыбнись, прошу тебя.
И спасибо тебе.
***
Я стараюсь быть честным: мне не всегда больно, а страх можно побороть. Вчера я приехал в Ясенево почти как на работу. Долго гулял по району, вышел в лес. Там очень красиво. В лесу. Я думал, они будут ждать меня где-то среди деревьев. Я шел, с усилием растягивал мышцы шеи и смотрел прямо, не позволял себе бояться. И если пел — то громко, и если молчал — то не протекая.
Мне кажется, у меня получилось справиться со страхом. И они вчера не вылетели из-за поворота, не впечатали меня дверью метро, не устроили потешную дуэль с местным силачом. Просто ждали на дороге, а когда заметили меня — махнули, мол, мы тут, иди сюда. Я подошёл, мы поздоровались, пожали друг другу руки, я вытащил телефон, отдал его. Леха (я знаю имена некоторых из них), нехотя забрал его, показалось — делает одолжение. И если бы я оставил телефон у себя, он бы слова мне не сказал.
Когда я захотел пойти дальше, они расступились. Один хмыкнул, правда, ну так что ж с того.
Я думал тогда, что это конец, миссия выполнена. Они были вежливы, никто не прикоснулся ко мне пальцем. Но у меня был недосып души. Я понимал, чуял, это не последний раз. Я молился, чтобы последний, но молитва скрипела, как несмазанная дверь. Так скрипит молитва, когда просишь о том, чему не сбыться.
И все это плыло твоим голосом.
И ещё я подумал так: Веспасиан разрушил Храм, германцы — Рим, османы — Константинополь. Это я помню из уроков истории. А вежливости турецких военачальников под стенами Константинополя не помню.
***
Они спросили меня, зачем я ищу их по московским окраинам. А я не нашел, что ответить. Они мне: «что тебе до нас»?, А я им: «мне нужно», а они мне: «что нужно?», а я: «нужно», и глаза стараюсь не опускать. Они пошептались, и один — самый низенький — подошёл, и так как-то спокойно, вдумчиво меня спросил:
— Ты выгнать нас отсюда хочешь?
Кто-то из стоящих сзади заржал, низенький нервно дёрнулся в его сторону, тот гыкнул и замолчал.
А я стою, и такой стыд меня берет, таким я идиотом себя чувствую. Молчу и краснею.
А он спрашивает:
— Ты нас за кого принимаешь? Начитался всякой ерунды и пристает к добрым людям, проходу не даёт!
Стоит плюгавенький, а меня трясет от собственной неправильности и вывернутости его слов, и зубы болят, и плечи к ушам тянутся, будто слова его — ногти, и он проводит ими по стеклу, по куску железа, и ногти эти отходят от пальцев с мясом и кровью и железо забивается под плоть ногтями будут писать на школьных досках в аду на стёклах корябать их мелом выключите скрежет прошу я тело которое сунуло два пальца в розетку и оно трясётся а все вокруг откатываются а я хочу взяться за кого-то за что-то я проводник я проводник я должен проводить много электричества я проводник пусть я обугляюсь трясусь я проводник держите я вам хочу всего сразу стихии проходят через сердце вот же вам тепло и энергия и любовь сразу вместе держите где вы а он мне иди сюда я дотянусь до тебя своей рукой и возьму тебя за ручку это он дай мне ручку дай руку кто это говорит будет страшно потрясемся вместе зубки постучат иди сюда я сказал дай руку мне нужно поделиться с тобой своим счастьем своей любовью иначе я дотянусь и схвачу подойди сюда я сказал быстро подошел сюда мне нужна твоя рука я требую у меня мало времени ну же я сейчас подтащу тебя к розетке и мы возьмёмся вместе вот же повеселимся мы с тобой я всуну твои пальцы внутрь и свои в другую а ладошки наши свяжу и мы поженимся считаю до трёх
— Эй, ты чё, обдолбанный? Толян, может, скорую? Бери у него мобильник и звони. Быстро!
***
Кому я пишу все это: Тебе или тебе? Кто слушает меня?
Ты, читающая это — Бог для меня. Касаясь твоих рук, я плачу от нежности, я думаю о твоих губах, когда мне плюют в лицо.
Ты, читающий это — те, кто не знают тебя, тратят свою любовь на женщин. Ты — самый нежный из отцов.
Перед выходом из метро я всегда думаю о вас двоих. Я всегда думаю о вас двоих. И я не знаю, слышишь ли Ты меня? А ты — читаешь? Скажи мне, скажи, молю.
Не говори, нельзя об этом просить. Я сам все узнаю.
***
Мне очень больно. Бог есть.
***
Любовь моя, где ты сейчас, скажи мне, откуда ты смотришь на меня своими глазами цвета спелой вишни? Любовь моя, ответь мне, куда ты идёшь, и как ты меня видишь? Вот я живу жизнь, вот меня окружает мир, и ты всегда кладешь руку мне на голову, любовь моя, ерошишь мне волосы, и мне от этого так хорошо, что я жмусь к твоей руке, тыкаюсь в нее лбом, но не чувствую ее, там только ничего, только воздух. А может, ты целуешь меня, любовь моя, где твои поцелуи, где они, я же чувствую их на своих щеках, на уголках губ, на губах. Я хочу касаться тебя, любовь моя, но воздух, воздух, и я рублю злых демонов, что скрыли тебя от меня, и мне нужно сделать их видимыми, мне нужно хотя бы потерпеть от них поражение, любовь моя. И я еду с повязкой на душе, трясусь в вагонах, чтобы быть избитым, любовь моя, но это все, что у меня есть, все, что я могу сказать этому миру.
***
я каждый раз когда я просыпаюсь, я нервный а тело мое издергано и нет покоя я сижу на перроне а ты я хочу бежать с тобой скорее бежать куда-нибудь на улицу туда где светло и тепло и просторно и не нужно будет решать и не нужно будет спасать а просто вдох и выдох и сплошная любовь вокруг вот так должно быть понимаешь я не хочу больше не хочу мне сказали надежда мне всунули в зубы долг я хочу визжать я не хочу туда ехать нахуя пожалуйста скажи мне зачем я езжу каждый день мне плохо мне больно я хочу детей я хочу любви маленького динозаврика из эйч энд эма сторожит твои подушки добрыми глазами я хочу спрятаться к нему под брюшко я подбрюшье спаси меня тёплыми руками не хочу так больше они никогда не сделают нет горя которое бы не забылось и боли которую бы не исцелила смерть нет боли которая бы не забылась и горя которого бы не исцелила смерть нет горя которое бы не забылось и горя которого бы не исцелила смерть нет боли которая бы не забылась и боли которую бы не исцелила смерть нет горя которое бы забылось и горя которое бы исцелила смерть нет боли которая бы не забылась и боли которую бы исцелила смерть нет горя которое бы не исцелила смерть нет боли которая горе нет которую исцелила смерть нет горе исцелило смерть нет не исцелило нет исцелило нет горя нет исцеления горя горе исцелила смерть которая не исцелилась смерть не исцелило горе нет забылось горе забылась смерть которая которую которой нет
***
Никто из них не попросит телефон, чтобы позвонить маме, Ты понимаешь это?!
***
Мои мысли похожи на язык. Ль-хип. Я только попредчувствую, куда мне ехать, а шея каменеет, и тело ноет. Большая гематома.
И я боюсь, я уже не совсем мужчина. Об этом не было там, где я читал.
Я вчера кричал, как я с тобой познакомился, пока они меня били.
Они называют меня Гришкой.
***
«Христологичненько», пишет автор в своем «Гугл Кипе».
***
Один из них пришел во фраке и котелке. Он чинно представился, сняв головной убор:
— Димон.
Затем он с трудом стянул латексную белую перчатку, потряс рукой, высушивая прохладный пот вспотевшей кисти, и поинтересовался, нельзя ли воспользоваться моим телефоном для звонка своей возлюбленной матушке. Я дал ему свою нокию, он любезно принял ее.
Сутуловатый, он явно неуютно чувствовал себя в таком наряде. Набирая номер правой рукой, Димон стягивал зубами перчатку с левой. Стянул. Сплюнул на землю.
— Ало, мама! На счёт три мы будем пиздить этого блаженного уебана, чтобы он окончательно забыл сюда дорогу.
Раз
Два
Три!
***
Ты слышишь мой голос. Я говорю с тобой. Слушай меня.
Когда ты боишься, что ты одна, слушай. Сотни голосов будут гудеть в твоей голове. Найди мой.
Мой — это тот, который ты любишь. И так ты поймёшь, что любишь меня, и что я люблю тебя.
Иногда я сомневаюсь в том, что ты есть. Но тогда я говорю себе: она посоветовала мне шоколадный чизкейк, а потом мы плавали в Тихом Океане. И я слышу твой голос.
Когда меня спросили, что такое быть настоящим доном, я пошутил — ездить в Бутово с новым телефоном каждый день, пока не останется денег, одежды, тела, или пока лысый парень в трениках не возьмёт у тебя телефон позвонить маме. Извиниться. Успокоить. Сказать, что спешит домой.
И ничего не изменится. Но путь будет пройден.
И ничего не изменилось, любовь моя.
Меняют мир сильные люди с большим умом, меняют мир умные люди с крепкими руками. На этих руках всегда ссадины и чужая кровь, любовь моя. Некоторых из них называют борцами за свободу, других — за правду, а третьи вечно что-то поднимают с колен.
А мы с тобой делаем что-то другое. Я пока не понял, что. Даже сейчас не понял. Но вот, что понял:
Над нами всегда будут смеяться. Мы — дураки, любовь моя.
Мы не увидим плода рук своих, пока сжимаются наши пальцы, любовь моя.
Но мы делаем что-то очень важное, поверь мне. Просто поверь.
И ты прости, что я это все объясняю.