Проза на блиц
Добрейшего всем утра. Я имею сказать две пары слов за блиц. Забудьте на время, что на носу у вас квартальный отчет, а за окном – понедельник. У меня есть немного шикарных букв для почитать, местами подумать и чуть больше для посмеяться.
Кладите эти рассказы себе под сердце и делайте мнение. Можно про себя, но лучше – в камментах. Вашими руками нужно выбрать трех фаворитов. Три номера от вас, и одно большое спасибо от авторов. Можно их угадывать, критиковать и обсуждать до самого четверга, невзирая на заповедь «не суди». И вообще, пусть в Бога верит тот, кто выиграет этот блиц: при такой густой конкуренции легче поймать единорога за бейцалы.
Голосовать, как и делать детей, авторам обязательно и собственноручно. Если кто-то захочет остаться анонимом, значит, так оно и будет. Я не выдам, свинья не съест.
Да, один расстроится, что у него плохой рассказ, другой – что у соседа хороший. А третий пожалеет, что не участвовал. Но это интересно, как чуть-чуть наблюдать из жизни.
И если кто-то скажет, что сюдой пришли не мастера короткой прозы, плюньте тому в лицо, а потом киньте туда камень.
Нужны ли тут еще слова? Читаем, угадываем, голосуем, и будет всем счастье.
- Первое дежурство
Первый рабочий день в госпитале начался с построения на плацу. Командир – молодой полковник вышел перед нами со словами: «Доброе утро! В гарнизоне работает проверка из Москвы. По рабочим местам!» Вопросов ни у кого не было и все убежали сбросить с себя душную военную форму с берцами, заменив их на хирургические костюмы и тапочки.
Через десять минут ко мне в кабинет влетел запыхавшийся начальник приёмного отделения.
– Слышь, Слава, ты не мог бы заступить сегодня дежурным врачом по приемному? Привезли раненых и хирургов не хватает. Мне самому срочно надо на операцию заступать.
– Конечно, могу! – без радости ответил я, так как задач на сегодня было и так с головой, - А что делать-то надо?
– В приемнике сегодня Женя работает. Она опытная медсестра и все тебе расскажет. Ну, если что будет не понятно, я буду в реанимации, – спросишь!
Задачи у дежурного врача оказалась не сложными. Осматривать поступающих, направлять их на сдачу анализов и рентгенологическое обследование, заполнять истории болезни, вызывать врачей-консультантов. Бегать в хирургический приемник, когда вертушки привозят раненых. Проверять поваров и качество пищи в госпитальной столовой. Выезжать в гарнизон для осмотра нетранспортабельных больных. Совершать обходы в реанимационном отделении. Утром доложить командиру и начмеду о ситуации в госпитале. Но об этом я узнавал по ходу.
С первых минут попал в круговерть событий. Больные и легкораненые ждали своей очереди, пока я проводил сортировку и отвечал на звонки по трем телефонным линиям. «Главное в оказании медицинской помощи» – принцип сортировки, твердил сам себе. Смело направлял кого на анализы, кого на рентген, кого в поликлинику, а кого отсылал обратно в часть.
Приехавший бронированный УАЗик доставил раненого. Лицо серое, сквозь повязку на голове сочится кровь, «горка» изорвана. Сознание – кома. Обстоятельства – подрыв в Грозном. Троих сослуживцев доставили, как груз 200. Документов нет.
– Женя, записывайте. Фамилия Неизвестный, возраст приблизительно тридцать пять, обстоятельства – подрыв машины на площади Минутка. Вызовите дежурного по госпиталю. Пусть возьмёт на хранение его оружие и боеприпасы. Наверняка скоро искать начнут.
Прибежали реаниматологи с хирургами.
– Этого берем к нам. Срочно выполнить рентген черепа, груди, живота, таза, взять красную кровь из вены! – наставлял дежурный хирург по раненному из подбитого БТР.
– На лапароцентез немедленно! – указал он на второго носилочного с ранением в живот.
Одновременно с рампы доставили еще одного.
– Напротив станции лежал без сознания, – пересказывает Женя, – чеченцы привезли и оставили, пока вы грозненскими занимались.
И на том спасибо. Самих чеченцев уже и след простыл. Но это не важно. Главное – жизнь. В кармане куртки обнаружил удостоверение капитана. Пульс нитевидный, дыхание ослаблено, зрачки на свет не реагируют. Бегом отнесли его на второй этаж в реанимацию.
Тридцать минут борьбы за жизнь. Не спасли. Огнестрельное пулевое слепое ранение живота с повреждением внутренних органов оказалось роковым. В приемнике лишь заметил маленькое обугленное входное отверстие на поясничной области, из которого медленно сочилась венозная кровь.
Через два часа позвонил начмед.
– Доктор, где посмертный эпикриз?
– Какой посмертный эпикриз?
– У вас больной умер в реанимации два часа назад! А вы и не знаете! Да ещё и посмертный не написали, – наставлял он меня с укоризной в голосе.
– Из реанимации мне не звонили! Я был занят другими больными. О посмертном в первый раз слышу, – оправдывался я, хотя и понимал, что все равно буду виноватым.
– Идите к травматологам, возьмите шаблон. Чтобы через час три экземпляра его лежало у меня на столе. Вам всё ясно?
– Ясно-то всё, товарищ подполковник! А входит ли это в мои обязанности? Ведь я не оказывал ему реанимационных мероприятий.
– Вы что мне, указывать будете или мне самому его писать?
О посмертных эпикризах знал по циклам патологической анатомии и судебной медицины. Но писать мне не приводилось. В частях солдатики умирали в госпиталях или за пределами части и в мои обязанности входило лишь сопровождение умерших к месту захоронения.
Приказы в армии, как и военной медицине, сначала выполняют, а затем обсуждают. Травматологи поздравили с крещением и пожелали удачного дежурства.
Посмертный также как и историю болезни я переписывал дважды. Вначале ошиблись реаниматологи в определении состояния раненого при поступлении. Смерть числилась за приемным отделением, а не за ними. Потом позвонили из штаба округа и попросили переделать анамнез, так как по данным разведки в районе смерти раненого боестолкновения не происходили.
Поздно вечером приехали сослуживцы умершего и привезли второе удостоверение личности, где фамилия убиенного была другой, также как и номер части, а вместо капитана милиции записан полковник. Лишние вопросы задавать желания не возникло, и я написал третий посмертный.
На утренней пятиминутке командир поблагодарил за дежурство, а начмед попросил поставить меня ещё раз завтра, «чтобы я побыстрее вошел в курс дела...».
2. Этюд
Опустошен. Ошеломлен. Выжат, как пододеяльник в барабане на тысяче оборотов.
Ты сидишь напротив, смиренно, глядя на меня с жалостью и сочувствием.
Я смотрю в пол, не решаюсь поднять на тебя взгляд, будто он, этот чертов взгляд, самая тяжелая вещь на свете. Я не смог, ничего не вышло, я пытался, приложил максимум усилий, но нет.
- Ничего, - говоришь ты, - наверное, в другой раз.
Ты никогда не носила очки, но сегодня ты в них, и выглядишь старше, серьезнее. С высоты моих семнадцати твои двадцать пять – это просто космос. Я у тебя не первый даже сегодня, но что уж поделать – издержки профессии.
«Ничего?! – хочется крикнуть мне. – По-твоему, это все ерунда, да? Не о чем беспокоиться?!»
Но я просто молчу, маленький, испуганный сопляк.
За окном глухой скрежет метлы по асфальту – кто-то причесывает улицу. Примерно таким же звуком отзываются в моем сердце твои слова.
- Ты просто еще не готов.
Сука. Ты же не магистр Йода или седовласый карате-наставник. Ибо будь ты Йодой, я бы услышал «Не готов еще просто ты». Под твоей блузкой большие соски, которые не укроешь даже бюстгальтером. Я хочу прикоснуться к ним губами. Меня разрывает изнутри от злости и бессилия. Тебе неловко.
- Может, стоит попробовать еще раз? – неуверенно спрашиваю я.
Ты отрицательно качаешь головой. На меня накатывает тупая ярость. Да кто вообще дал тебе право судить меня, распоряжаться моей судьбой?
Кажется, на этом все. Мне остается только встать, забрать свои вещи и убраться восвояси. Сколько раз в своих влажных мечтах я устраивал тебе секс-карнавал, незабываемую ночь любви, без отдыха и перекуров, порно-Диснейленд с пакетом, включающим все аттракционы. Но главный орган подвел меня в самый неподходящий момент.
Это билет в один конец. Конец, на котором вертится мой зимний отпуск. Первый курсантский отпуск, о котором мы все мечтали полгода. Как приедем домой, в морской форме, красавцы, молодые защитники Отечества. Держу билет в руках. Первый вопрос – теория игр. Единственная игра, которая мне сейчас представляется, это ты в черном латексе с кляпом во рту, прикованная к кровати, а я стегаю тебя армейской бляхой с якорем по жопе и гордо ухожу в закат.
- Следующий! – громко говоришь ты, и это значит, что аудиенция закончена. Я не сдал. Два балла. Прощай отпуск, родители, друзья, девичий смех и полные стаканы.
- Ольга Васильевна… - с мольбой в голосе начинаю я.
- Башкиров, - строго отвечаешь ты.
И это простое «Башкиров» словно катана рассекает нашу тонкую, едва зарождающуюся связь, прозрачную, едва уловимую, заметную, кажется, только мне.
Горько оттого, что первый отпуск никуда не денется, просто в нем не будет меня. Первый жизненный экзамен оказался всего лишь проваленной высшей математикой, а первая осознанная любовь просто поимела меня на глазах у всего взвода.
Я беру потрепанную шапку с кокардой-яйцом, папку с конспектами и свою гордость, упрятанную где-то глубоко в жопе, и выхожу из аудитории.
3. Куртка (быль)
Во времена моего детства мужское население района, предпочитало носить одежду чёрного цвета. Пальто, брюки, шапки и ботинки – всё было выдержано в одной цветовой гамме. Думаю, что этот окрас действовал на людей успокаивающе. Давал понять каждому встречному, что перед ним свой, близкий по стремлениям и достатку человек. Нормальный рабочий мужик из «пятиэтажки». С крепкими кулаками, любящий футбол, отслуживший в армии, отсидевший по молодости свой «двушник за хулиганку», в меру выпивающий и работающий на одном из близлежащих заводов. Конечно, как в любой социальной группе, изредка попадались вольнодумцы – своего рода паршивые овцы. Один мог напялить на голову белую кроличью ушанку, другой – вырядиться в коричневое пальто, третий – нацепить галстук. К таким относились с недоверием или плохо скрываемым презрением. И если заговаривали о нём, то именовали не иначе, как «тот, что в белой ушанке ходит».
Разумеется, мы старались во всём подражать взрослым, да и родители, при всём желании, не смогли бы предложить детям одежду иных цветов. Двор летом облачался в клетчатые рубашки и «треники» с растянутыми коленями. Осенью – в чёрные куртки и такого же цвета штаны. Зимой – в ушанки, чёрные пальто или телогрейки.
Само собой, мы представляли однородную массу лишь на первый взгляд. Так, новобранец, только что попавший в полк, растерянно озирается среди спешащих по своим делам солдат. Но проходит несколько месяцев и он уже безошибочно ориентируется, легко определяя статус и значимость каждого: по степени изогнутости бляхи, высоте каблука, манере носить пилотку и сотне других, непонятных непосвящённому, мелочей.
Я беззаботно ходил в суконных ботинках на молнии, чёрном пальто с цигейковым воротником и заношенной до проплешин ондатровой шапке. Ушанка, конечно, несколько выбивалась из стиля, но срок её службы вполне уравнивал купеческую ондатру с незатейливым кроликом.
Казалось, ничто не предвещало беды…
Тут, думаю, надо сделать небольшое отступление. Мои детские годы пришлись на время помощи СССР странам Африки. Советские специалисты строили на «чёрном континенте» заводы и электростанции, лечили, преподавали в школах. И так уж получилось, что все знакомые родителей, включая их самих, побывали в жарких странах. Во многих московских квартирах теперь висели жутковатые африканские маски, на полках стояли полированные статуэтки красного дерева, покоились в вазах мохнатые кокосовые орехи. Конечно, играло свою роль, что за год-полтора можно было заработать на машину, дачу или кооперативную квартиру. Мне же родительские друзья привозили комиксы, диковинные безделушки, но, главное, жевательную резинку, ценившуюся в школе превыше всего. И вот, однажды, родители, вернувшись из гостей, принесли пластиковый пакет.
- Тётя Дина из Эфиопии привезла, - деланно равнодушно сказала мама. - Балует она тебя.
- Жвачка? - не поверил я своему счастью.
- Лучше, - улыбнулась она и, словно фокусник, достающий из цилиндра кролика, извлекла на свет демисезонную куртку малинового цвета.
Малинового, сука, цвета!!!
- Это же девчачье! - завопил я.
- В первый раз слышу такую глупость, - фальшиво поддержал маму отец.
- Убейте, не буду носить!
- Ещё, как будешь, - в голосе мамы послышался металл. – Разговор закончен.
Весь вечер я убеждал родителей, плакал, грозил самоубийством, умолял. Всё тщетно.
Утренняя попытка прикинуться больным тоже не возымела успеха. Надо было идти в школу.
На эшафот поднимаются. В моём же случае, ступени вели вниз по лестнице. Я вышел во двор и сел на скамейку. Первым появился Серёга. Ни слова не говоря, он плюхнулся рядом, засунул руку в карман телогрейки и, достав пригоршню семечек, по-братски угостил меня. Помолчали.
- Ты чего сегодня в девчачьей куртке? - выждав мучительную паузу, наконец, спросил он.
- Подруга матери привезла, - простонал я. - Из Африки.
- Ну? - поднял брови Серёга. - Подруга для матери привезла, а ты, нахрена надел?
- Для меня привезла, - вздохнул я.
- Не знала, что ты парень?
- Это у них мода такая.
- У негров?
Я безнадёжно махнул рукой.
- Никак не пойму, кто это рядом с Серым? - скаля зубы, подошёл Оська.
- Нечего ржать, у человека горе, - сурово оборвал Серёга.
- А, похоже, что праздник, - не унимался тот.
- Смеяться будут, - пощупал малиновый рукав Серёга. - Фиг чего сделаешь.
- Родители купили? - посерьёзнел Оська.
Я кивнул.
- Мы, конечно, за тебя, но всем рот не заткнёшь.
Наверное, именно так сказали бы родители из глухой деревни своему сыну, только что признавшемуся в гомосексуализме.
- Ладно, - Серёга встал со скамейки. - Пошли.
И мы зашагали в школу. Я впереди, неся свой крест малинового цвета, а друзья, чуть позади. Как бы рядом и в то же время отдельно…
Надо мной издевались всем классом. Называли «пидором». Ни «физре» заталкивали в женскую раздевалку. Я дрался, терпел, и, когда оставался один, плакал.
Через месяц к малиновой куртке привыкли и перестали обращать на неё внимание. Я же, неожиданно почувствовал, что чего-то не хватает. Правда, на улице прохожие по-прежнему провожали меня недоумёнными взглядами, но этого было мало. Спасла положение очередная мамина подруга, привезя из Алжира мохеровую вязаную шапку ядовито-зелёного цвета. С мрачной улыбкой мазохиста я натянул её на голову и вышел во двор.
- Ты охренел, - одновременно выдохнули Серёга с Оськой.
- А, чо? - ухмыльнулся я.
4. Мемуары
Написав уже три тома, первый раз задумался, а стоит ли такое писать? Кому нужны мои "мемуары" и нужны ли они, в первую очередь, мне самому? Что это было? Очередной приступ графомании у очередного бедняги, который до этого вёл себя довольно пристойно и лишь изредка ощущал нестерпимый писательский зуд, с которым более-менее успешно справлялся?
Вопрос "А стоит ли такое писать?" не нов. Его, наверное, маститые писатели задают себе ещё до того, как начать, потом задают практически после написания каждого абзаца, а потом снова задают, уже перечитывая написанное в полном собрании сочинений.
Вот если бы хоть раз кто-нибудь в меру авторитетный оказался рядом и, участливо похлопав тебя по плечу, горячо заверил, что труд твой очень важен для человечества и крайне интересен для восприятия, но, увы… Подобные бескорыстные ценители всего на свете в жизни встречаются крайне редко, а потому иллюзий по поводу значимости и интереса собственной писанины я не питаю.
Сколько себя помню, всегда любил читать мемуары, дневники, письма. Я вообще читать любил, и люблю, и буду любить до последнего. А вот с написанием все гораздо сложнее.
Мемуары, надо полагать, кто только ни писал, но упомянуть кого-то конкретно - боязно. Даже если составить внушительный список авторов, то за его рамками всё равно останется большинство. Потом извиняйся и кайся, почему одних удостоил, а других нет. Но, с интересом читая многочисленные мемуары, я частенько ловил себя на мысли, что мне чего-то в прочитанном не хватает. Чего?
Подробностей, мелочей, того, что для автора казалось очевидным, когда он создавал свой труд, а для меня как было неизвестным, так и осталось.
"Впервые мы встретились с Пушкиным за обедом у Вяземских 12-го ноября" – пишет мемуарист. "Ах, как замечательно!" – восклицаю я в сладком предчувствии и читаю дальше. "В разговоре Пушкин доброжелательно отозвался о моей недавно вышедшей поэме и похвалил оригинальность замысла и смелость реализации..."
И это всё?
Нет, я прекрасно понимаю, что у автора не было цели в своих мемуарах блеснуть в качестве дотошного бытописателя, и рассказать о реакции Пушкина на поэму было важней, чем о том, какая была погода, во что были одеты, чем угощали за обедом, на чём сидели гости и вообще, что это такое "обед у Вяземских", но мне-то каково? Вот, например, Пушкин во что был обут? А эту обувь меняли, "приходя с улицы", и если меняли, то где и как? А носки тогда носили? А что было, если не носки?..
Таких вопросов у меня миллиард!
Я не жил в те времена и имею о них очень смутное представление, а в мемуарах чаще всего пишут (и, наверное, правильно делают) об интересных людях, об их словах и поступках, о встречах и взаимоотношениях, и даже если мемуары настолько хороши, что передают дух того времени, атмосферу, в них всё равно так мало бытового, материального, вещного, так мало повседневного, обыденного и рутинного, что нет никакой возможности более-менее достоверно нарисовать в своем воображении антураж, декорации, на фоне которых происходило действие.
Не было тогда у всех и каждого под рукой какого-нибудь смартфона с фото-видеокамерой. Не было в интернете ресурсов, куда бесконечным потоком "выкладываются" снимки и ролики. Да и самого интернета не было еще несколько десятилетий назад, так что не только эпохи Гомера, Шекспира, Пушкина остались практически не запечатлёнными, но даже время моего детства сегодня далеко не все могут себе адекватно представить, а что уж говорить о будущих поколениях.
Именно поэтому я и написал ТАКИЕ мемуары, чтение которых даст возможность в подробностях познакомиться с окружавшим меня миром и представить его так, будто вы сами там побывали.
Говоря пафосно - добро пожаловать в мою виртуальную машину времени и деваться вам некуда!
5. Така-то она любовь (женские истории о первом любовном опыте)
1.
Осенние свадьбы.
Надела фату и наша героиня. О любви она знала лишь из романов, целомудрен был и ее избранник – в ту пору такое еще случалось.
Итак, формальности соблюдены. Свадьба отшумела.
Ну и?..
Всю брачную ночь невеста пролежала без сна в тревожном ожидании. Чего скрывать – страшилась предстоящего. Но то, что произошло, вернее не произошло, привело ее в крайнее изумление! Жених уснул, даже не притронувшись к ней.
“Видимо, устал: хлопоты, переживания”, – подумала она.
Увы, и следующая ночь не стала откровением.
Прошла неделя, платонические отношения, что тешили ее до свадьбы, стали тяготить – что-то здесь было не так.
Поделилась с матерью, та, соблюдая деликатность, раскрыла дочери некоторые секреты. Следуя полученным советам матери, она перед сном облачилась в дразнящий даже слабое воображение прозрачный тесноватый пеньюар, и стала игриво прохаживаться перед лежащим на брачном ложе супругом, бросая на него кокетливые взгляды. Тот с недоумением наблюдал это странное дефиле, затем отвернулся к стене и засопел...
Ей ничего не осталось, как вновь обратиться за помощью. Теперь мама была более откровенна и поделилась с ней всем, что знала, порекомендовав визуальные воздействия на мужа дополнить тактильными.
Но лишь спустя неделю ей с немалым трудом удалось преодолеть безразличие благоверного, настроить его на любовь. Даже не обратила внимания на собственное, естественное для девушки недомогание – была занята мужем. Тот решил, что именно так это и должно всегда происходить, лишь подивился утром – откуда пятна на постели?..
Скорее всего она развелась бы – какая радость услаждать мужчину, не получая ничего взамен, да родился сын.
Ударилась в материнство, при этом ухитрялась еще учиться в институте на заочном отделении...
На ее беду, как у многих женщин после рождения первенца в ней проснулась сексуальность.
Супруг же стойко оставался безразличным – редко и неохотно снисходил до нее, да и то лишь после длительного колдовства над его органом, а вскоре и вовсе прекратил исполнение супружеских обязанностей. Она лезла на стенку от неудовлетворенности!..
Шло время. Защитив диплом, она устроилась на работу.
О своей сексапильности не ведала ни сном, ни духом, и не понимала, отчего встречные мужчины (сослуживцы), завидев ее, стекленели глазами, провожая затем долгим взглядом.
После одной из многочисленных вечеринок под воздействием алкоголя она не устояла перед натиском.
Черт попутал, но какое откровение! Теперь до нее дошло, чего она так непростительно долго была лишена!
К мужу потеряла всякий интерес. Тот недоумевал, отчего его перестали окучивать?..
Спустя год он подал на развод – не смог перенести столь пренебрежительного к себе отношения.
И… женился!!!
Ей ничего не осталось, как посочувствовать его новой жене...
2.
…Сегодня ее дежурство. Мать – на ночной.
Поставила перед пришедшим с работы отчимом тарелку с борщом. От того невыносимо несло перегаром. Налил себе, в стакане – муть, как и в глазах, крякнул, занюхал хлебом. Ест, а сам тяжелым взглядом оглаживает не оформившуюся ее фигурку...
Обтерся рукавом, нехорошо осклабился. Посадил на колени, облапил. Она с криком отбивалась, попыталась вырваться – где там!
Бросил на кровать, одним движением содрал платьице. Придавил к постели, расстегнул штаны – удушающий едкий запах! Дикая боль пронзила ее тело, крик застрял в глотке, рот зажат огромной шершавой ладонью – распята!..
– Така-то она любовь! – заключил свое непотребство насильник, – и чтоб мамане ни гу-гу, убью!
Через минуту он уже храпел.
Отворила окно, стала на подоконник…
3.
…Нет ни одной девушки, что не крутились бы перед зеркалом. Не стала исключением и она. Подружки со значительным видом делились своим самым сокровенным, ей хвастать было нечем. Росла и развивалась она медленно и к пятнадцати годам лишь сравнялась с вытянутым во всю длину полутораметровым портняжным сантиметром. Она стеснялась своей невысокой мальчишеской фигурки, сторонилась сверстниц. В противоположность им много читала, обретая радость познания и… близорукость.
С золотой медалью окончила школу, без экзаменов поступила в университет.
К окончанию университета она мало изменилась внешне, ни разу не целовалась, зато в подлиннике читала Гете и Шекспира, издала первую книгу своих стихов, подрабатывала в издательстве литературными переводами с английского и немецкого.
В тот злосчастный вечер она изменила себе, посчитала себя не вправе отказаться от приглашения на вечеринку, затеянную по случаю завершения учебы.
Как он (тайная ее любовь) оказался за одним с ней столиком? Подливал вино, а в ее голове, как птица в силках, билась мысль, зачем это ему?
Впервые отпустила себя…
Теплый осенний вечер, они, взявшись за руки, бредут по шуршащим листьям парка, она пьяна и беззаботна. Бедная, она еще не знала себя! Всего-то поцеловал. Ноги подкосились. Испугался, при всем его опыте ему было невдомек, что девушка может сомлеть лишь от поцелуя, доверчиво потянулась к нему, когда же почувствовала ласкающие руки под блузкой, безвольно обвисла.
Душа рассталась с телом, она сидела на его коленях, внимая сокровенным касаниям, плыла над землей, покачиваясь, и не было уже ни вселенной, ни жизни, ни смерти…
Но что произошло? Спустилась на землю, недоуменно взирая на него.
Отвернулся, отводя глаза:
– Не могу!..
– Что не можешь? – выдохнула.
– Не могу это с тобой сделать!..
– Что так?
– Ты смотрела на себя в зеркало?
– Тогда для чего… зачем все это затеял?
– Поспорил… никто не верил… оказалось совсем легко… не могу, не хочу!
– Я так уродлива?
– Нет, просто я не нахожу в тебе ничего, что будило бы мое воображение, желание. И потом, ты не такая, как все. Не хочу брать грех на душу, это может погубить тебя.
– Своими словами ты убиваешь меня гораздо вернее, нежели тем, что не произошло. Это – ужасно, чудовищно, невыносимо! Ты изничтожил, истребил во мне женщину!..
…Ночь, она стоит на мосту, опершись на перила. Еще вчера была довольна жизнью, сегодня все лишено смысла. Темная вода притягивала, искушая, суля избавление…
6. Первая девушка моя
Эх, память, жаба ты лесная… Ведь никаким алкоголем тебя не угомонишь – вечно всплывают какие-то подробности, то расчёсывая моё гипертрофированное самолюбие, то ввёргая меня в пучину нежнейшего стыда.
К примеру, я помню первое слово, которое я прочитал самостоятельно. Нет, это было ни хрена не «мама», а «утка». Мама, как раз, в очередной раз сбагрила меня соседке по коммуналке на жестокое обращение с ребёнком, где я съел все конфеты из трёхлитровой стеклянной банки и научился читать. Алфавит к четырём годам уже знал, но решительно не понимал, зачем. А ещё мне уже тогда нравились девочки, но с тем же результатом.
Пионерский лагерь, где я каждое лето рос, наглел и становился мудаком, был что-то вроде огромной ярмарки. Во-первых, много народу. Во-вторых, очень много полярных интересов – от спортивных игр и кружков, до вреда здоровью и непотребства. Росли детишки работяг крупнейшего завода. Особо отличившиеся из пионерских отрядов уходили в отряды малолетней зоны. В лагере даже было что-то вроде местной милиции.
Для старших отрядов настоящая жизнь начиналась после вечерней линейки, когда можно было засунуть в карман пионерский галстук, сходить в кино или на танцы, - они чередовались через день, - и ждать ночи, когда можно было раскинуть партию в Кинга, чередуя карты с дешёвым спиртным и сигаретами в ближайших кустах.
Первая девушка у меня появилась на танцах. Причём неожиданно.
Выпив немного одеколону в кустах увядшей сирени и осмелев, я пригласил на танец девушку. Не знаю, что меня в ней привлекло. Она была симпатичная – немножко пухленькая, огромные карие глаза и длинные тёмные волосы. Наверное, то, что её никто на танец не пригласил, и она сидела одна, смотря на меня с надеждой.
Мы танцевали под шлягер «Статус Кво» (долбаная память!) и я ещё больше осмелел – нарушил «пионерскую» дистанцию, прижав партнёршу к себе. Надо же, у неё уже была грудь, что визуально нельзя было определить сразу – мода на балахоны.
После танца я галантно проводил девчонку. На скамейку, с которой забрал. Сам подался на свою, гордясь нарушением дистанции.
Когда заиграл следующий «медляк», то один товарищ меня спросил:
- А ты что, со своей танцевать не будешь?
Надо же! Моя! Вообще-то, я хоть рос и мерзавцем, но читал Майна Рида, Рафаэля Сабатини и даже Вальтера Скотта. Не так я себе представлял обретение любви, не так. Должны быть трудности, вздохи, взгляды и скулящий онанизм. А тут – хоп! – у меня есть девушка… Я ринулся приглашать.
Звали её Виолета. Тогда это звучало волшебно. Это сейчас для меня такое имя неприемлемо. Сами посудите: короткое «Кать, принеси пивка» отличается от «Виолета, налейте мне Стела Артуа» - раньше ссать захочешь с пива, чем выговоришь просьбу. А редуцировать это имя невозможно: Ви – звучит по-поросячьи, Виа – хочется добавить «Верасы», а Лета – хочется завыть «многая».
- Куда пойдём? – девушка взяла меня под руку, обозначая.
Я многозначительно хмыкнул. Всё-таки дерзкий и опасный пацан.
- На поляну? – уточнила Виолета.
Тут мне стало не до хмыканья – зазвенело в ушах и начал привставать член. Поляны были местом интимного уединения.
- На Солнечную?
Как же, «на Солнечную». Да там под каждой вышкой ЛЭП трахаются.
- На Костровую, - хрипло выдавил я из себя.
- Ой, а нас не поймают по дороге? Костровая далеко…
- Не ссы, - нежно ответил я, - не поймают.
Знала бы ты, какой я адов контрабандист! Проносил тайными тропами в пионерский лагерь магний (пугать народ), сигареты (курить самим), алкоголь (пить вместе с пионервожатым). Рекордный трафик – шестнадцать бутылок портвейна «Агдам».
И я решил показать всю красоту нашего общего приюта. Провёл её через замляничную поляну (только никому не говори! – смешно), провёл по трубе слива завода авиационных двигателей, вывел на дремучую тропку, ведущую к Костровой поляне. Тропу почти скрывал папоротник, и я чувствовал себя Чингачкуком, ведущим свою скво бросать палочки в ручей. Символизм меня тогда уже одолевал.
Мы вышли к пруду. По воде скользили водомерки, у берега красиво суетились мелкие цветные рыбки, в поле зрения наблюдались группа уток и один селезень.
Сняв курточку, (лишённая рукавов школьная форма, но обрадованная заклёпками по спине), я предложил девушке сесть. У меня была одна сигарета «Астра» фабрики «Дукат» и много планов на спутницу.
«Надо её поцеловать – подумал я, - и сразу в губы!»
- Как красиво! – прошептала Виолета.
- Да, - выдохнул дым и закашлялся.
- Ты здесь часто бываешь?
- Да.
- А что ты тут делаешь?
Слово «релаксация» для меня было тогда недоступно, поэтому я опять многозначительно хмыкнул.
- Ты с девушками тут встречаешься?
Ответить я ей не успел, потому что Виолета вскочила и начала шлёпать себя везде – налетело комарьё. Насекомые мне были безразличны – я курил, и мой выхлоп одеколона «Шипр» сбивал любую летающую цель.
- Как… я… в палату… корпуса… попаду? – отшлёпываясь от хищников, спросила девушка.
- В окно влезешь
- Я… на … втором… этаже.
- Там громоотвод есть, заберёшься по нему в фойе второго этажа, - выкинул бычок в рыбок, - мы всегда там забираемся, когда девчонок пастой мазать идём.
Моя первая любовь подорвалась и побежала от меня, сверкая в сумерках красивыми ногами. Искать нормальную дорогу, которая вела в пионерский лагерь.
Надо же, не дала. Но теперь знает, какой я крутой.
Рыбки доедали бычок от фабрики «Дукат»
Утки меня подвели. Первое слово, который ребёнок должен прочесть, должно начинаться на букву «е».
7. Обнаженная осенью
Вечер, поздняя осень. За окном льет дождь, вете