Тихая обитель (фрагмент)

P0001850

В Ганновере меня поселили в маленькую комнатку в бывшей синагоге. На общежитие я вовремя не подала заявку, да еще из-за путаницы с датами опоздала к началу занятий — мест уже не было! Снимать квартиру — дорого. Пришлось основательно похлопотать, чтобы мне все же помогли. «Это в здании бывшей синагоги», — сказала куратор, оформляя проживание. Почему бывшая синагога оказалась в распоряжении университета, я не спросила.

В том крыле здания, где располагались гостевые комнаты, кухня и душевые, апартаментов для меня не нашлось. Там жили двенадцать студентов — парни и девушки — в основном, как я потом убедилась, китайцы. Еще был турок, две польки, девушка из Венесуэлы, белорус и, кажется, итальянец. Они жили в комнатах по трое. Немцев не было. В синагоге устроили общежитие для иностранцев, и я оказалась в их числе — тринадцатой.

Снова пришлось звонить куратору, потом ждать, потом опять говорить по телефону и снова ждать. Я сидела на общей кухне, куда время от времени кто-нибудь заходил, и чувствовала себя уставшей, раздраженной и не в своей тарелке. Наконец, через полтора часа приехал лысый очкастый хрен, заведующий этой богадельней, и недовольно заговорил со мной на ломаном английском:

— Хэльё! Менья зофут Шундельштоф! Это фас напрафили сюта на фселение?

Фамилию я, конечно, уже не помню!

— Добрый день, герр Шундельштоф! — затараторила я по-немецки, вставая со стула. — Большое спасибо, что вы так быстро приехали! Рада знакомству с вами! Вот мои бумаги. Я только сегодня утром из Мюнхена и оформление заняло некоторое время, а здесь мне говорят, что свободных мест нет. Как же быть?

Он просиял.

P0001851

Отведенная мне комната располагалась на верхотуре, среди балок и стропил, куда я в сопровождении душевно оттаявшего герра Шундельштофа поднялась по высоким ступеням крутой металлической лестницы. Оказалось, я и в самом деле буду жить в синагоге, под куполом, над алтарем, или как там называется возвышение посреди главного зала?

Собственно, комната была на балконе. Освещаемый естественным светом, падающим из многочисленных круглых окон, балкон тянулся по всей длине стены, а в конце его, в углу, выгородили комнату, первоначальное назначение которой так и осталось для меня загадкой.

Круглые окна там наверху напоминали корабельные иллюминаторы, и мне казалось, я поднялась на палубу «Титаника», пока еще стоящего у причала, и над моей головой, совсем низко, нависает рангоут, а за перилами, далеко внизу, маслянисто блестит серая неподвижная вода.

— Я сожалею, но здесь нет умывальника и туалета, — звеня многочисленными ключами, Шундельштоф стал отпирать комнату. — Эту часть здания мы будем перестраивать. Зато отсюда великолепный вид!

Я подошла к иллюминатору и посмотрела наружу. Вид был самый обыкновенный — не очень оживленная улица, пятиэтажный дом напротив, левее площадь с большим торговым центром и станцией метро, а внизу, у подножия синагоги — голый сквер и крошечный неработающий фонтан.

— Вам придется не забывать запирать ту дверь внизу, через которую мы вошли. Здесь не должно быть посторонних.

Шундельштоф распахнул, наконец, дверь, поднял с пола мою сумку, внес ее, снова бухнул на пол, и перевел дух.

— Входите!

Это я вынудила его тащить мое барахло. Он просто не мог не предложить мне помощь, когда нагрузившись сумкой с ноутбуком, я взялась за ремень сумки с вещами.

P0001852

Несколько дней я потихоньку обустраивалась в своей неуютной каюте-скворечнике.

Мне пришлось купить настольную лампу, так как света от потолочного светильника не хватало. Также я потратилась на маленький чайник — не охота было за каждой кружкой горячей воды бежать вниз, если вдруг вздумалось выпить чаю или кофе. Розетка в комнате была всего одна и та располагалась у самого входа. Чтобы включить лампу, чайник, ноутбук и зарядник для телефона, понадобился электроудлинитель. Пятилитровую бутыль с водой по моей просьбе поднял из кухни в скворечник кто-то из китайцев — они всегда очень услужливы.

За удобствами, душем и интернетом я ходила вниз, на гостевую половину, где постепенно знакомилась со своими соседями. Коллег-юристов среди них не было — все технари, включая девушек, и все младше меня. Общались они между собой на страшной смеси английского, немецкого и нескольких других языков. Разумеется, ничего интересного такое общение не сулило. «Родной» белорус и тот ограничивался лишь парой-тройкой вопросов с местным контекстом, считая меня «бывалой», и мне часто приходилось его разочаровывать:

— Нет, не знаю. Я сама в Ганновере впервые.

Большую часть дня я проводила в университете. После занятий одна или с кем-нибудь из знакомых по курсу отправлялась в мензу, в кафе или в ресторан — в зависимости от настроения — поесть и развеяться. Вечер и часть ночи занимали компьютер и подготовка к диплому, а потом проваливалась в сон, с вечным беспокойством — а включен ли на телефоне будильник?

Вроде бы, некогда было грустить — я много работала и уставала — но непреходящее чувство тоскливого одиночества накатывало порой такими удушливыми волнами, что все сдавливало в груди, и живот становился холодным, как камень.

Мой «Титаник» оказался вовсе не морским судном! В первую же ночь он превратился в «Аниару», ведь и на космических кораблях есть иллюминаторы? Вначале именно они и сбили меня с толку! С чего я взяла, что это корабль? Снаружи без труда угадывался обтекаемый купол звездолета, а не острый нос корабля, но я ни о чем не догадалась, пока ночью не почувствовала, как внизу подо мной, в самых недрах, что-то с глухим рокотом клокочет и толкает меня неизвестно куда — одну в бесконечный Космос!

В пустой и слишком большой для меня комнате лился галогенный мертвый свет, и, куда бы я ни смотрела, везде зияло круглое окно... Это какой-то ужас — круглое окно! Я к нему оказалась совершенно неготовой и пыталась его не замечать, но разве можно не замечать черную дыру диаметром в полтора метра рядом с собой?

Стены синагоги содрогались от проходящих под землей поездов метро, а я сворачивалась клубком у края бездны и думала о тебе. Один раз мне было так плохо, что я не смогла сдержаться и заревела...

P0000416

Что-то похожее уже происходило со мной. Я тогда оказалась одна, далеко, в незнакомом месте. Это была какая-то глухомань! Лил дождь...

А началось с того, что мне захотелось навестить живущую в Риме двоюродную сестру, и я решила поехать туда на машине. Аргумент про «навестить сестру» был для отговаривающих от поездки родственников. На самом деле мне просто хотелось проехаться по Альпам и повидать места, описанные в романе Хемингуэя «За рекой, в тени деревьев», но разве об этом родственникам говорят?

Чтобы попасть в Сан-Дона-ди-Пьяве мне пришлось сделать крюк. Но, проехав до Фоссальты, никаких деревьев за рекой я не нашла! Вернее, было множество деревьев, но они, по моим меркам, не подходили для «памятника», где Полковник зарыл в землю дерьмо, деньги и кровь. Путеводителя у меня не было, а спросить я не рискнула — мне показалось, что местные жители вряд ли чтут у себя такую достопримечательность, как место, где какой-то литературный герой облегчился. К тому же, вечерело, было пасмурно, я спешила, и поэтому просто переехала через реку и двинулась дальше.

Свидание не состоялось.

В Венецию я въезжала поздно вечером, при свете фар и под проливным дождем.

Что рассказывают о Венеции? Сан-Марко, Дворец Дожей, Академия, Пегги Гуггенхайм...

Утром следующего дня я взяла такси, сказала «центр» и оказалась в каких-то доках. Водитель, наверное, албанец, по-английски не понимал ни слова и что он говорил, я тоже не понимала — инбаркадера, фапоретто? Я была в растерянности. Венеция же! А где каналы? Где гондолы? Где дворцы? За стеклом тянулись обычные зеленые улицы, стояли обычные дома, кружили обычные машины, а потом пошли пакгаузы, склады, контейнеры, цистерны, корабли, и вовсе не прогулочные, а большие, ржавые, шумные и вонючие! Куда я попала?

Наконец, таксист вывез меня к пристани, где можно было сесть на пассажирский катер! И вот я плыву в другую Венецию! и вот стою прямо на Сан-Марко! и, честно говоря, думаю о том, как же я найду тот мотель и свою машину на стоянке? Они где? Слава богу, на карточке, что мне дали, вижу адрес.

Ни о каких Пегги, Уфицци и Академиях не могло быть и речи — терпеть не могу толпу и очереди — я просто гуляла. Конечно же, не могла отказать себе в удовольствии прокатиться на гондоле. Гондольер — по виду никакой не мачо, а довольно пузатый мужичок, говорящий на смеси всех языков, какие когда-нибудь слышал, слупил с меня порядочную сумму, но зато наговорил гору комплиментов и подарил теневой зонт, скорее всего, забытый кем-то из туристов у него в лодке.

Я бродила там целый день, весь вечер и часть ночи — два раза поела и оба раза невкусно, несколько раз пила кофе и отдыхала. За целые сутки ни с кем не разговаривала, кроме таксиста и гондольера — только смотрела, смотрела, смотрела. Дождь то прекращался, то снова шел. Зонт я давным-давно выбросила — от дождя он совсем не защищал. В конце концов, я умучилась, вымокла насквозь и, прощаясь с венецианскими огнями, расплесканными в водной ряби, отправилась в мотель, куда добралась заполночь и где никакой Венецией даже не пахло!

В соседнем номере два мужика до утра пили и ругались по-итальянски. По стене бесконечное количество раз проплывал квадрат света — мимо ехали, и ехали, и ехали автомобили. Я чувствовала себя очень одиноко, но всегда говорю, что люблю одиночество.

P0001827

 

До отъезда в Ганновер у меня была уйма времени, чтобы часами смотреть на заснеженные горы, без дела слоняться по дому, есть все подряд и в любое время спать, сколько захочу! Я разнежилась и забыла, что во сне становишься беззащитной. Барьеры ослабели, сделались прозрачнее и, в конце концов, растворились. Внешний и внутренний миры потекли друг в друга, причудливо смешиваясь, и, засыпая, я каждый раз все глубже и глубже погружалась в эти красочные разводы, в бесконечную фрактальную детализацию одного и того же.

Моя кровать, стоящая на втором этаже сельского дома — все же, Пфронтен я считаю деревней — была уютна, как скорлупка Дюймовочки, убранная бархатным листочком мелиссы, и я, просыпаясь, слышала лишь белый шум раковины этого маленького мира.

— Как спалось, моя дорогая! — встречала меня на кухне тетя Ада, изредка поглядывая в телевизор на очередное кулинарное шоу.

— Спасибо, хорошо, — я целовала ее в щеку.

— Садись за стол, я тебе налью кофе со сливками. Может быть, приготовить омлет? — я отрицательно мотала головой. — Булочки вчерашние, потому что кто-то слишком долго спит.

— Кажется, я слышала, что всю ночь лаяла собака, — претворялась я принцессой, разрезая булочку на тоненькие ломтики и намазывая их маслом.

— Это у Майеров. Я уже говорила Лео. Она лает третьи сутки. — Тетя ставила передо мной громадную кружку с кофе и пододвигала в вазочке мед. — Летом она пасет скот, а зимой ее держат в загородке.

— Бедняжка, — вздыхала я, поливая булочку медом и невинно зевая. — Всю зиму будет лаять...

— Лео вчера говорил с Майером. Оказывается, это Кауфман, его сосед, тоже завел собаку! Купил щенка и сделал вольер. А майерова сука чует этого щенка и круглосуточно лает. Они решили, что Кауфман перенесет вольер на другую сторону дома и тогда, может быть, она угомонится... Что ты хочешь на обед?..

— Не знаю... Давай придумаем вместе.

— В новостях объявили, что будет сильный снег. Хорошо бы съездить за продуктами до того, как он начнется...

Мне бы задуматься, что мою скорлупку унесет паводком после очередного снегопада, а я беззаботно гуляла по Мюнхену, каталась с тетушкой по магазинам, возилась с котятами Марлен и даже немножко набрала вес. Учебники лежали нетронутые — у меня не хватало духу начать заниматься. Конечно, я читала... Что же я читала? Уже не помню. Что-то русское...

Две или три попытки писать — хотя бы письма — окончились безуспешно. Моей толстой Музе плохо далась смена страны. Все осталось там и ничего не хотелось высаживать на чужую почву, потому что все равно не при-жи-вет-ся...

У меня, вдруг, пропало всегдашнее ощущение присутствия рядом дорогого человека, который ходит, едет, смотрит, слышит вместе с тобой, и которого словно приобщаешь к происходящему. Мне нечем стало делиться, разве только ландшафтом, пейзажами, видом из окна. Тон общения со знакомыми изменился. Они отстранились, словно давая понять — ты в другом измерении и теперь мы не хотим «тратить твое драгоценное время на ерунду», но, при этом, вопросами и репликами пытались превратить меня в бытописателя и путеводитель. Я спросила...

Что новенького в европах? Как там поживают немцы?

Да откуда же я знаю, как они поживают и что тут новенького!

Это как приехать из Иркутска в Омск и тут же получить звонок: Ну, как там омичи?

Понятия не имею. Мотаюсь по городу, устраиваю дела, и ни с одним омичем еще «за жизнь» не говорила!

С немцами та же беда! Живут себе и живут и как-то не особо торопятся о себе рассказывать.

Тетя Ада за последний год заметно сдала, ходит тяжело — по лестнице и вовсе — ворчит и достает мелочами.

Марлен окотилась — не уследили, не дали вовремя таблетки — три котенка у нее в корзине.

Ани в прошлом году закончила учебу, а подходящую работу никак не найдет — никто не берет специалиста без опыта, вот и перебивается временными заработками.

Хельмут, наконец, расстался с Элеонорой!

Умер церковный сторож Ромкаиль — помнишь, он все сватал тебя за своего сына Фридхельма? Сердечный приступ...

Дрова для камина очень сильно подорожали...

У соседей на Доктор-Хиллер-штрассе машиной сбило корову...

Можно долго рассказывать, как поживают немцы...

P0001853

Скорлупку-таки смыло, а меня запулило в «Титанике» к давидовым звездам! Стоило мне спуститься с мостика, чтобы справить нужду — звездопроходцы тоже люди — и я замечала, что по трюмам моего корабля бродят какие-то совершенно мифические существа, словно сошедшие со страниц Марко Поло. Я плохо понимала, кто я, где нахожусь, в каком доме? Играющая на свету пыль времен, поднимающаяся от фолиантов, смешиваясь с пыльцой юпитерианских садов, окрашивала все вокруг в сюрреалистические карнавальные краски. Кончита, или Паола, или Мария — девушка с носом птицы Кетцалькоатль и попой бразильской пасистас, танцевала жок. Беспрерывно вращая отточенным полумесяцем ятагана, рядом со мной кружился восхищенный и восхитительный Ганимед и я видела из круглых бойниц артиллерийской палубы, как закатывается в гигантскую тень покрытая сеткой неведомых дорожек, словно драконий желудок кровеносными сосудами, Европа.

И пусть оказалось, что я еще совсем недалеко улетела, и моя кровать у подножия горы Брайтенберг продолжает тихонечко плыть в пене аромата мелиссы, только путь туда мне был уже заказан. В такую постель не ложатся в тяжелом скафандре! Вот моя шконка, жесткая как табуретка и покрытая армейским одеялом — как раз напротив черной дыры, из которой ужасно дует. Мне спать на ней. Неделя за неделей. Ведь начался Адвент.

P0001854

Осталось такое ощущение, что все время, пока я жила в Ганновере, у меня были мокрые ноги. Мне негде было сушить обувь, а дождь шел, казалось, не переставая. В Пфронтен на рождественские каникулы я не поехала, решив интенсивно готовиться к защите, и оказалась в снежном плену. Заморозков и снега никто не ожидал. Я тоже.

Я купила свечи и крохотную игрушечную елочку, украшенную разноцветными фонариками, и, придя в свой скворечник, поставила ее на... — не было у круглого окна подоконника, но я ее туда поставила. Черные перекладины оконной рамы образовывали ромб — вернее, если математически точно — квадрат, поставленный на одну из вершин, или, на худой конец, картежную масть «бубны» (U+2666) — хотя уместней был бы, все-таки, крест.

Я стащила с ног кроссовки и, оставляя на полу влажные следы, подошла к кровати и села. Елочка, осененная «бубной», панически мигала фонариками на фоне черного неба с отраженным в нем светильником. Я взобралась на кровать подальше, прислонилась спиной к стене и сложила ноги по-турецки. Колготки на ощупь были влажными, а ступни холодными.

В 2005-ом дома в Новосибирске, перед Новым годом, я купила в супермаркете пушистые елочные шары. Они были небольшие — с теннисный мяч — легкие-легкие, ослепительно белые и красивые. На стоянке перед магазином продавали натуральные елки. Побродив среди продавцов, я хотела подобрать несколько веток, но ничего подходящего не нашла — еловые веточки, втоптанные в снег, были слишком потрепанными и жалкими, а целую елку я не хотела. Дома у нас, обычно, ставили сосенки — они пушистее и не осыпаются.

В Академгородке сосны и ели растут практически всюду. По дороге домой я решила остановиться и обломить у ближайшей от дороги развесистой сосны пару небольших веток — нужно же было на что-то повесить новые шары. Снег на обочине показался мне не глубоким, но это было не так. Я еще не прошла и половины расстояния до сосны, а уже провалилась по колено. Можно было вернуться, но отступать, не добившись своего, я не привыкла.

По мере продвижения вперед снег становился все глубже. Брючины джинсов задрались, и я чувствовала, что снег попадает за широкие голенища сапог. Когда же я, наконец, добралась до ветвей, оказалось, что до них не дотянуться — они хоть и нависали над головой, но были слишком высоко. Я полезла дальше, к следующей сосне, чьи ветви почти лежали на снегу. Еще десять метров по целине.

Сломать ветки тоже оказалось не так-то просто. Сил у меня не хватало! Перчатки остались в машине и руки быстро замерзли. Я ухватилась за конец ветки и, отступая, стала тянуть ее на изгиб. Она сломалась совсем не в том месте, где я хотела, и поучилась слишком большой. Со второй веткой я справилась уже на пределе сил. Было холодно. Лицо, руки и ноги замерзли, а еще нужно было двадцать или тридцать метров тащить ветки по снегу до дороги, а потом погрузить в машину.

Но я справилась.

Я сидела в машине, отогревая руки, и у меня не было сил вытрясти из обуви снег — он таял, а меня колотило — так я промерзла и перенапряглась. В салоне от веток веяло ледяной свежестью, а печка гудела на полную мощность. Ноги становились мокрыми, и я боялась простудиться.

Следующие сутки ветки пролежали дома на полу в прихожей, распушились и стали гибкими. В квартире запахло сосновой смолой. Я очень люблю этот запах — тонкий, приятный. Запах ладана в церкви — в нем тоже есть канифоль.

Вечером, обрезав и связав вместе, я закрепила ветки на книжной полке. Из белых шаров повесила только один и прибавила к нему стеклянный оранжевый. Коробочку с тремя остальными убрала в шкаф. Рыжий стеклянный и белый пушистый. И немного «дождя».

Я не знаю, каким шаром я была — белым или рыжим — но я повесила два, потому что один был бы слишком одиноким, а к тому Новому году я готовилась в одиночестве — так уж получилось.

А еще, в тот год мы познакомились с тобой! Прошло пять лет.

Фрау Холле этой ночью рисует узоры на окнах в твоем ласточкином гнезде, а у меня в черной дыре мигает фонариками персональная елка. Давай сладко выспимся, мой рождественский ангел! А завтра я, православная, встречу немецкое Рождество в синагоге с китайцами.