Маяк

Был берег и было море.

Море было необъятным, как вечность, и глубоким, как тьма, а берег узкой полосой тянулся вдоль моря и нигде не кончался. Море иногда ласкало берег, поглаживая нежными всплесками волн, иногда налетало на скалы, стараясь их сокрушить. Так они жили — то в дружбе, то в раздоре, а между ними жили люди.

Люди любили берег и называли его «домом».

Люди любили море и боялись его.

Люди рождались в хижинах, стоящих на берегу. Детьми они бегали у кромки волн, ловили среди камней крабов и собирали моллюсков, оставленных морем после отлива. Потом они взрослели и вместе с отцами выходили в море за рыбой. Время сглаживало юношескую угловатость, как волны стачивают камень, и лица людей темнели от ветра и солнца, ладони покрывались рубцами, а вокруг глаз собиралось в лучи все больше и больше морщин. Много дней люди проводили в море, зная, что дома их ждут, а когда приходила старость, они оставались на берегу, чтобы умереть.

Когда налетали шторма, в море не выходило ни одной лодки. Их оттаскивали подальше от воды, и они лежали, повалившись боком на песок, словно большие черные киты. Люди в такие дни разводили в хижинах огонь, садились вокруг, чинили сети и вели долгие рассказы о былом. В тех рассказах сплетались жизнь и смерть, ненависть и любовь, горе и радость, и в каждом рассказе была песня о море. Люди пели о море, потому что жили вместе с ним, потому что любили его и боялись за необъятность, потому что, оставаясь на берегу, тосковали о море, а уходя в море, всегда стремились на берег. Люди пели о том, как щедро и красиво море, когда оно спокойно, и как оно ужасно, когда наливается свинцовой чернотой и холодом. Люди пели о том, что у них есть лишь маленькие лодки да звезды в небе, и лодки не приходят домой, если шторм начинается внезапно, если звезды скрываются за тучами и не указывают дороги. Люди пели и просили море не гневаться на них, а после шторма бросали в воду золотые вещи, надеясь этим оградить себя от бед.

Но однажды...

 

После бури Человек решил построить маяк.

Человек был молод, силен и уверен в себе. В тот день, когда налетел шторм, он, как всегда, ловил в море рыбу. Море с утра было голубым и спокойным, но Человек, наученный когда-то отцом, уже различал признаки предстоящего ненастья.

Лов шел хорошо, и Человек радовался, работая с парусом и вынимая рыбу из сетей. Куртка на нем промокла от пота, и он чувствовал, как крепкие мышцы рук и спины наливаются усталостью и удовлетворением. Рыбины одна за другой ложились на дно лодки, сверкая на солнце чешуей и раскрывая рты. Работа так увлекла Человека, что признаки близкой бури были оставлены им без внимания. Человек был уверен, что буре не застать его врасплох, что он успеет до ее начала поставить парус и прийти к берегу, и поэтому Человек весь отдался охоте.

Буря налетела при почти ясном небе, когда лодка была уже нагружена рыбой и потеряла легкость. Шквал резанул по поверхности волн, срывая с их гребней пену, лихо засвистал в снастях и заставил Человека выпрямить спину и посмотреть в сторону берега. Но берега не было видно из-за поднявшихся волн, а со стороны моря зримо, словно огромный черный зверь, надвигался шторм.

Парус, хлопая, медленно пополз по мачте вверх, но очередной порыв ветра был настолько силен, что лодка накренилась, чуть не зачерпнув бортом воды, а несколько мгновений спустя мачта с треском переломилась и, взлетев вместе с парусом, упала в воду. Человек, вцепившийся руками в доски борта, разжал пальцы, вынул нож и обрезал ненужную теперь лодочную снасть.

Вокруг стало темно из-за покрывших небо зловещих туч, летевших так низко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Взбесившийся ветер налетал то с одной, то с другой стороны, и уже было невозможно понять, откуда он дует. Волны поднимались все выше и выше, грозя захлестнуть отяжелевшую лодку.

Человек понял, что ему не удастся уйти на загруженной лодке, и он, встав на колени, стал выкидывать рыбу за борт. Он хватал скользкие рыбьи тела и бросал в воду, понимая, что в этом спасение.

Шторм, разгоняя над морем свою сокрушительную злобу, сотрясал грохотом воздух, пытаясь смешать воду и небо. Он метался из стороны в сторону, не управляемый ни кем, зависал над лодкой, крутил ее, рычал и хохотал, упиваясь своей мощью.

Когда Человек выбросил из лодки последнюю рыбину и снова огляделся вокруг, то понял, что не знает теперь в какой стороне берег. Подняв голову, Человек не увидел в небе ни одной звезды, и тогда шторм решил, что победил.

«Сдавайся! — заревел он, оглушая самого себя. — Я уничтожил тебя! Плач от бессилия и дрожи от ужаса, поняв свою ничтожность!»

Но Человек не хотел сдаваться. Он был молод, силен, уверен в себе и знал, что потерявший надежду — это проигравший. Он понимал, что ничего не может сделать и ему остается только надеяться.

Шторм не мог смириться с этой крохотной, утлой лодчонкой и Человеком в ней, который не сдавался. Волны одна за другой нависали над этим чуждым комочком, но каждый раз совершалось чудо, и лодка взмывала на очередной гребень, чтобы снова рухнуть в провал, заставляя замереть сердце в ожидании нового взлета или смерти.

Человек работал веслами, снова и снова поворачивая лодку носом к волне. Человек забыл об усталости и не обращал внимания на мокрую одежду и пронизывающий ветер, а когда давал себе секундную передышку, то быстро оглядывался кругом, надеясь среди тьмы разглядеть берег.

Спустя несколько часов Человек почувствовал, что силы на исходе и их не хватит для продолжения борьбы. Надежда теснилась, уступая место безразличию, и Человек боялся утратить остатки воли. Он боролся, но уже не поднимал головы, чтобы осмотреться вокруг — ему было страшно снова увидеть лишь тьму и уходящие в не валы.

А ветер хлестал по лицу кнутами горько-соленой воды, волны рвали из занемевших рук весла, и Человек отчаялся. «Неужели это все?» — подумал он, когда лодка взлетела на самую высокую волну и сил больше не осталось. «Неужели это все!?» — подумал он и вдруг увидел впереди какой-то слабый свет! Тупое безразличие съежилось и исчезло, а надежда вспыхнула и заполнила собой все сознание. Весла с новой силой ударили по воде, и когда лодка была на следующем гребне, жадные глаза просверлили тьму. Да, это был свет! Может, это горело на берегу подожженное молнией дерево, может, это пастухи в горах грелись у костра и подбросили слишком много хвороста — Человек не знал. Он не знал, что это был за огонь, но это было не важно. Он просто об этом не думал. Он думал только о том, что победил. Он вел лодку на свет, который становился все ближе и ближе, и пел песню. Человек был уверен, что придет домой, и твердо знал, что будет строить маяк.

 

Маяк возводился долго.

Сначала Человек искал для него место. Он обошел весь берег, выбирая высокую скалу, которую видно издалека. Когда подходящая скала была найдена, Человек стал рубить в ее теле ступени наверх. Изо дня в день он приходил к скале, доставал спрятанные среди камней тяжелый молот и железные клинья, поднимался по уже вырубленным ступеням и продолжал рубить дальше. С раннего утра и до темноты было слышно на берегу, как тяжело падает молот на камень, и только в полдень удары ненадолго смолкали, а Человек садился на одну из ступеней и ел свою лепешку, запивая ее вином.

Солнечные дни сменялись ненастьем, спокойное море становилось хмурым, потом непогода снова уступала место солнцу, а Человек поднимался все выше и выше, пока не прорубил в скале последнюю ступень.

Человек взошел на скалу, остановился у края верхней площадки и посмотрел вдаль. Он стоял так высоко, что даже чайки летали ниже, а линия горизонта стала круглой, словно края большого блюда.

На следующий день Человек, подняв на плечо корзину, отправился в горную долину. Там, у обрыва стремительной реки, он наполнил корзину сухой глиной и унес ее к скале, чтобы высыпать и вернуться снова. Весь этот и еще много дней он носил глину из долины к скале, пока не решил, что ее достаточно. Тогда Человек стал месить глину. Он разгребал ее руками, заливал водой и, сняв обувь, месил ее ногами до тех пор, пока не оставалось ни одного комочка.

Иногда люди приходили посмотреть на его работу, останавливались поодаль и говорили между собой:

«Посмотрите на этого чудака. Вместо того, чтобы ловить в море рыбу, он занимается здесь неизвестно чем...»

«Его лодка давно рассохлась и в щели можно просовывать пальцы...»

«Он сошел с ума после того шторма...»

«Он, наверное, хотел по этой скале взобраться на небо, но скала оказалась не такой уж высокой...»

«Вот увидите, он станет строить скалу до неба, иначе зачем ему столько глины...»

Но человек не слушал эти разговоры. Он выбирал у подножия скалы подходящие камни, поднимал их на вершину и укладывал в стену своего маяка. Стена шла кольцом и была толстой, чтобы противостоять ветрам, и потому поднималась медленно. Камни ложились друг на друга, а щели между ними заполнял раствор из глины и песка, и когда раствор высыхал, то становился прочным, как скала.

С каждым днем глины у подножия скалы становилось все меньше и, однажды Человек в последний раз замесил ее, в последний раз поднял по ступеням камень и уложил его в последний выступ в стене. Башня на скале приобрела законченность, и теперь люди, проходя мимо, любовались ее стройными линиями. А Человек взял свою дорожную сумку, положил в нее немного еды и отправился в далекий большой город.

В городе было много различных мастерских, но на кривых улочках Человек отыскивал низкие, прокопченные кузницы, дожидался пока кузнец закончит свою работу, подходил и начинал что-то говорить, рисовать прутиком на земле, объяснять и убеждать. Одни мастера слушали, покашливая и теребя рукой бороду, потом отрицательно качали головой и возвращались к горну, другие тоже отказывали, но еще и посмеивались, говоря, что не видывали, чтобы у людей прибавлялось надежды от нескольких шлифованных металлических листов... Или потому, что у Человека не было денег заплатить за работу, или потому, что он не умел хорошо рассказать этим людям о своем маяке, только никто не брался сделать металлические зеркала.

Лишь после того, как Человек обошел с десяток кузниц, он, по совету прохожего, отыскал еще одну. Подходя к ней, Человек не услышал привычного стука молотов по наковальне и гудения горна. Двери кузницы были распахнуты настежь, а у стены на корточках сидел старик.

«Доброго здоровья, отец, — поздоровался Человек. — Ты не скажешь, где кузнец?»

«Я кузнец» — ответил старик.

«Почему же ты не работаешь? — спросил Человек. — Или у тебя нет заказов?»

«Заказы-то были, — вздохнул старик. — Но сейчас уже мало кто знает толк в настоящей работе. Хорошая работа дорого стоит, но никто не платит истинную цену, предпочитая хорошим вещам дешевые поделки.»

«Тогда мой заказ тебе тоже не подойдет, — огорчился Человек. — У меня нет денег, чтобы заплатить за халтуру, и тем более за настоящую работу».

«Если ты пришел за безделицей или тебе нужен крепкий засов, то можешь идти дальше, тут я тебе не помощник, — сказал старик. — Но если у тебя стоящее дело, то, может быть, мы сможем договориться, даже если у тебя и не звенит в кармане».

«В кармане у меня пусто и запирать от людей мне тоже нечего!..» — ответил Человек и снова стал рассказывать о своем маяке, о зеркалах, которые должны собирать свет в один сильный, ослепительный луч и посылать его сквозь тьму далеко в море, неся людям надежду и спасение.

«Ты задумал хорошее дело, сынок, — встав, сказал кузнец. — Я помогу тебе сделать эти зеркала!»

И кузница ожила. В горне показал синие языки огонь, меха задышали и загремели инструменты, перебираемые умелыми руками мастера.

Целый день, до ночи, Человек и кузнец работали, и работали на следующий день, и на следующий... Ночью они спали в хижине неподалеку, а с восходом солнца снова разжигали в кузнице горн и принимались за работу.

Несколько недель ушло на то, чтобы отковать и отшлифовать зеркала, а когда их вынесли из кузницы, они так сильно отражали солнечный свет, что было больно смотреть.

Двух сильных волов запрягли в повозку для перевозки зеркал. Человек, прощаясь, протянул кузнецу руку, и оба сквозь старые порезы и грубые мозоли на ладонях почувствовали тепло друг друга.

 

Когда зеркала были привезены, подняты и установлены на вершину маяка, Человеку осталось только заготовить дрова. Он закидывал на плечо веревку и топор и шел в горы, где росли могучие красивые деревья. Их древесина была смолистой и горела, давая яркое белое пламя.

Человек валил деревья, обрубал толстые ветви, распиливал стволы на чурки, колол их и, набрав большую вязанку поленьев, взваливал ее на спину. Сначала он спускался с горы к дороге, идущей вдоль реки, потом по дороге выходил к берегу моря и берегом добирался до маяка. Поленья он складывал внутри башни, немного отдыхал и отправлялся за новой вязанкой, пользуясь погожими днями. Человек не давал себе поблажки, потому что знал — придут ненастные дни, и он впервые зажжет на маяке огонь, и дров потребуется много.

И шторм пришел. Он был такой же неукротимый и дикий, как тот, с которым однажды Человек уже встречался. Шторм обрушивал яростные волны на подножие скалы, словно хотел свалить ее, а вместе с ней маяк. Но когда от налетевших туч потемнело небо, а море налилось свинцом, на маяке вспыхнул огонь, ударил в зеркала светом, который, отразившись, живой нитью ушел во мрак, рассекая его и уничтожая на своем пути.

Шторм никогда не видел ничего подобного. Он не мог понять, кому на берегу есть дело до тех, кто в море?

А Человек поднимал по ступеням маяка дрова, подкидывал их в огонь, не давая иссякнуть лучу, и радовался, что там, в море, кто-то очень надеется на этот луч, хотя и не знает, чей он...

 

Время, словно поток, не имеющий ни конца, ни начала, течет и течет из одной стороны в другую. Будущее движется неотвратимо, подходит все ближе и ближе, потом на мгновение вспыхивает, пересекая тончайшую черту настоящего, и навсегда становится прошлым, покрываясь темнотой забвения.

Струи потока сохраняют идеальную четкость, не смешиваются между собой и нигде не текут вспять. Все пронизано временем, вплетено в его струи и течет вместе с ним. Незыблемые звезды от постоянного напора сдвигаются с места, и созвездия меняют свои очертания. Планеты отсчитывают года, кружась по орбитам на концах невидимых стрелок, и все изменяется когда-нибудь, становясь мощней и прекрасней, или, наоборот, рассыпаясь пылью, которую невозможно собрать вновь.

Время течет и все изменяется, но море все тоже — необъятное, как вечность. Время течет, а берег тянется вдоль моря и все также нигде не кончается. Море иногда ласкает берег, поглаживая нежными всплесками волн, иногда налетает на скалы, стараясь их сокрушить. Так они и живут, то в дружбе, то в раздоре, а между ними живут люди.

Люди любят берег и называют его «домом».

Люди любят море и называют его «работой».

Хижины, что когда-то стояли на берегу, время давным-давно сравняло с землей и занесло песком, а на месте хижин поднялись белые громады домов, отражая в стеклах небо. Люди рождаются в этих домах. Они учатся, взрослеют, и многое уезжают вглубь материка, так и не узнав вкуса морской воды, а те, которые остаются, становятся моряками и уходят в море на работу на кораблях, больших, как острова.

Как и прежде, людей ждут дома, и когда моряки вырабатывают стаж, то возвращаются на берег, чтобы дождаться старости и умереть.

Когда море штормит, в домах никто не разжигает огня и некому вести долгие рассказы о былом, потому что корабли все равно в море. Кораблям-островам не страшны шторма, они могут видеть сквозь тьму и даже без звезд находят дорогу и не сбиваются с курса.

Эти корабли мало чем отличаются от домов, но берег, как и прежде, тянет людей к себе. Моряки приходят из плаванья, отдыхают несколько дней и им вновь не хватает чего-то — море манит и зовет вдаль, за горизонт, где мысли снова возвращаются к берегу.

Люди любят свою работу. Они стоят у штурвалов кораблей и не знают, что такое страх и отчаянье. Они давно не боятся моря и не бросают в воду золотые вещи. Люди стоят у штурвалов, думают о береге и напевают песни о море, но это уже совсем не те песни, что были раньше...

 

Огни города уходили все дальше и дальше, пока не стали едва различимы.

— Послушай, мы еще никогда не забирались так далеко, — сказала девушка.

— Ты не бойся, — успокоил ее юноша.

Они шли по берегу моря, и галька шуршала под их ногами.

— С тобой я не боюсь, но, мне кажется, будет шторм. Видишь, какое небо? — сказала девушка, показывая в сторону моря.

— Это просто облака, а ночью все представляется страшным.

Они шли, пока огни города не исчезли совсем, и тогда девушка сказала:

— Я устала. Давай дальше не пойдем.

Юноша подошел к ней и обнял.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— Я тебя люблю, — как эхо, повторила она.

Потом они стояли и целовались, и им было тепло и радостно, и крепчающий ветер развевал их волосы.

— Ты самая красивая, — сказал он. — Но все равно ты трусиха.

— Я совсем не трушу, когда с тобой, — тихо сказала она.

Потом они сидели на песке у скалы, еще хранящей дневное тепло, и о чем-то тихо говорили. Их силуэты прятались в тени, и, лишь приглядевшись, можно было разглядеть белое пятно ее платья и огонек сигареты у него в руке. Им казалось, что они одни в целом мире и время остановилось. Тени от скал незаметно переползали на новые места, забытая сигарета догорала в руке, обжигая пальцы, а теплый шепот милых губ сливался с шелестом моря.

«Так будет всегда», — шумело море.

«Так будет всегда», — напевал ветер.

«Так будет... Так будет...» — стучали сердца, но пошел дождь и ветер, мгновенно сменив свой нрав, заметался как бешеный, и стало холодно.

— Я же говорила, что будет шторм! — сказала девушка.

— Теперь это не имеет значения, — ответил юноша. — У нас нет куртки, и, пока мы дойдем, ты промокнешь.

— Что же делать? — спросила она.

— Нужно где-нибудь укрыться.

Они побежали назад к городу, высматривая в скалах уступ или расщелину, но скалы, как назло, тянулись ровной стеной. Девушка остановилась.

— Давай вернемся на то место, где мы были, — сказала она. — Там хоть чуть-чуть тише и не так льет.

— Там не укрыться, — сказал юноша. — Прилив поднимается до скал, да и ветер нагонит воды.

Ему хотелось быть сильным, чтобы девушка ничего не боялась, но город был далеко, а дождь лил, усиливаясь с каждой минутой, и юноша не знал, что делать.

— Ой, смотри, что это?! — вскрикнула девушка, показывая на скалы.

Юноша оглянулся. Сверху, со скал, вырывался луч света и уходил в море, которое от этого стало казаться еще темнее.

— Это маяк! — обрадовался юноша. — Пойдем туда! Я слышал об этом старом маяке, но не думал, что мы до него добрались, и что он еще работает.

Они, держась за руки, побежали к маяку. Ступени, вырубленные в скале, спускались прямо к берегу. Юноша и девушка, запыхавшись, добежали до подножия маяка и стали осторожно подниматься по скользким ступеням. На верхней площадке ветер бушевал еще сильнее, чем внизу.

— Сейчас я найду дверь, — сказал юноша. Он подошел к стене маяка и стал ощупью обходить его вокруг. Руки скользили по шершавой стене, и в одном месте юноша натолкнулся на ветки скрюченного растения, проросшего в шве кладки. Наконец руки провалились в проем, и тогда юноша позвал девушку и толкнул дверь. В башне было тихо, на столе, потрескивая, горела толстая оплывшая свеча, и дождь хлестал по оконному стеклу.

— Странно, никого нет, — сказал юноша, осматривая комнату и стряхивая с волос холодные дождевые капли.

— Может, они там, наверху, — шепотом сказала девушка.

— Давай пройдем, ведь мы только переждать дождь, — предложил юноша, проходя в комнату.

Они молча сидели за столом друг против друга и смотрели на огонек свечи.

— Почему здесь нет электричества? — спросила девушка.

— Не знаю, — ответил юноша. — Наверное, это очень старый маяк. Там, снаружи, в стене, даже выросло дерево.

— Здесь страшно было бы жить.

Они снова замолчали, прислушиваясь к непогоде, бушующей за стеной.

Некоторое время спустя послышались приближающиеся шаги, дверь, скрипнув, отворилась, и в комнату вошел Человек.

— Здравствуйте, — сказал он, ничуть не удивившись гостям, словно ожидал их.

— Здравствуйте, — сказало девушка, а юноша кивнул.

Человек подошел к полке на стене, достал новую свечу, зажег ее от горевшей и поставил рядом. Потом он сел.

— Нас захватил дождь... Мы только переждать... Мы из города... — сказала девушка.

— Это шторм, — ответил Человек. — Это сильный шторм и он будет пять дней.

Человек был старый, с аккуратной седой бородой и короткими седыми волосами. Кожа на лице и руках у него была темная и изрезанная морщинами, так что напоминала горы, если на них смотреть с большой высоты.

— Нам надо домой, — снова сказала девушка.

— Сейчас идти не стоит, — сказал старик. — Утром я дам вам плащи, а этот шторм будет пять дней.

— Не беспокойтесь, утром мы уйдем, — сказал юноша.

— Я не беспокоюсь. У меня редко бывают люди, так что я рад, — ответил старик.

— А вы тоже живете в городе? — спросила девушка.

— Я живу здесь.

— В городе же лучше, — удивилась она.

— Там не слышно моря, а люди думают о мелочах. Да и как бросить маяк, — сказал старик.

— Что с ним случится, — сказал юноша. — Вряд ли он кому-нибудь нужен. Кораблям такие штормы — просто забава, да и ходят они далеко, где маяка не увидишь. Там столько всяких приборов...

— А правда, зачем вы здесь живете? — спросила девушка.

Старик посмотрел ей в лицо, улыбнулся и сказал:

— Сейчас мне надо наверх, а вы согрейте себе чаю. Когда я вернусь, то, если вы еще не уснете, расскажу вам одну старую историю о маленькой лодке и человеке в ней. А сейчас, девочка, я могу сказать, что знаю про корабли и люблю их, потому что они красивы и похожи на больших белых птиц, но мне все время кажется, что среди них в море всегда есть та маленькая лодка, и тот человек в ней, которому очень нужен мой маяк.

Старик вышел из комнаты, поднялся наверх и стал подкладывать в огонь сухие поленья. Пламя поднималось все ровней и выше и стало ослепительно белым. За работой время текло быстрее, и ночь уже не казалась такой бесконечно долгой. Старик работал до тех пор, пока не почувствовал усталость и понял, что уже невмоготу от обжигающего дыхание огня. Тогда он решил передохнуть. Спустившись вниз, он осторожно, чтобы не скрипнула, приоткрыл дверь. Старая свеча погасла, растекшись лужей воска по столу, а новая уже догорела до половины. Юноша задремал, сидя за столом и положив голову на руки, а девушка спала на кровати старика, разметав по подушке волосы.