Ревность

Два часа ночи. Стук в дверь госпитального общежития.

— Кто там? — спрашиваю я.

— Посыльный из штаба. Вас в приемное отделение вызывают! Женщину с подрыва принесли.

В приемном отделении относительно спокойно. Жужжит вентилятор, дежурный врач описывает истории болезни, санитарочки только что отмыли пол от крови.

— Слав, принимай сотряс в ПНО (психоневрологию), нашего тут нет, — улыбается Алексей — начальник травматологии, — кости лица целы, а на голове царапины мелкие. Рентген черепа сделали, кровь взяли. Пошел я мыться на операцию. Двух трехсотых вертушка с Итум-Кале принесла.

Я посмотрел на молодую девушку, чем-то напомнившую мне цыганку-молдаванку, только почти моего роста. Я так и не знаю, бывают у них женщины от ста восьмидесяти. В кухонном халате в красный горошек, в розовых плюшевых тапочках и красных гольфах. Облезлый маникюр, смолистые густые волосы ниже плеч, фенечка с золотым сердечком на запястье. На загорелом лице с десяток свежих ссадин, от которых то и следов, скорее всего не останется через неделю.

— Какие у вас жалобы?

— Тошнит меня, доктор. И голова раскалывается, как спелый арбуз.

— Ясно... Следите глазами за молоточком вправо, теперь влево. Язык покажите, зубы оскальте. С закрытыми глазами указательными пальцами попеременно попадите в кончик носа. А теперь я рефлексы ваши проверю. Не бойтесь, это не больно. Вас шатает при ходьбе?

— Да, сильно.

— Сотрясение у вас. ЗЧМТ. Рефлексы повышены, горизонтальный нистагм. Надо лечиться в стационаре... Женя, заводи историю болезни на ПНО (психоневрологию), сотряс тут, — крикнул я дежурной сестре, — девушка, вы гражданская или военная?

— Я жена офицера... была, — сказала она после паузы и как в театре из её глаз побежали два ручейка.

— Мне сказали, что вас с подрыва привезли? Вас где подорвали?

— Понимаете, доктор. Муж у меня настоящий ревнивец. Пять лет в браке, а ему постоянно мерещится, что у меня вокруг ухажеры. Может, потому, что он на голову меня ниже?! Не знаю... Сегодня вечером в батальоне отметили день рождения. Посидели, выпили, потанцевали, похохотали. Ну не понравилось ему, что он не успел на белый танец раз-другой. Меньше надо на перекуры бегать. Пришли домой. Глаза чумовые. То ли водка палёная была, то ли пивом заполировал... Устроил выяснение отношений на кухне. Всё кричал мне «Кому, с кем, при каких обстоятельствах?» Я ему детьми клялась, что не было у меня никого. А он своё заладил, как заезженная пластинка. А потом достал РГДэшку, выдернул чеку и говорит: «либо ты скажешь, либо нам не жить вместе!» Я испугалась и сковороду в него запустила. Граната и покатилась на пол. Через пять минут очнулась. Всё в дыму. И меня солдаты на носилках выносят. Комендант сказал, что повезло мне, в рубашке родилась. Муж своим телом ту злополучную гранату накрыл.

Я долго размышлял над несчастной судьбой боевого офицера, нелепо погибшего на кухне в Ханкале, над его вдовой, которая довольно быстро пришла в себя после траура и сбегала из отделения на долгие перекуры с полковыми контрактниками, над войной, отголоски которой долетали в наш прифронтовой госпиталь.

Через три недели больную выписали. Она накрасилась по-южнорусски: навела тени над глазами, тональным кремом обильно заштриховала все неровности на лице, обновила маникюр с педикюром и гордо прошагала на шпильках мимо моего кабинета в компании с высоким сержантом сверхсрочником, очевидно носильщиком.

— Хорошо выглядите, Лена!

— Спасибо доктор! Вылечили. Я скоро вернусь. Ваш начальник госпиталя пообещал взять меня в санитарки!