ВЗВЕЙТЕСЬ КОСТРАМИ...

Слова — скупые радиограммы,
всем по отсекам, поднять паруса!
Прощайте папы, прощайте мамы,
уходим мы в море на полчаса.
А туман над морем почти что синий,
и почти понятен язык дельфиний.
А дельфин летит, а волна кипит,
и труба трубит, трубит, трубит, трубит...

С этой песенки начиналась утренняя детская передача.
Вроде пионерской Зорьки, но не она. Другая, морской тематики. Парадокс: название передачи не помню, а песенка в памяти осталась навсегда. Рефреном звучала по радио каждые выходные.
Стимулировала в подрастающем поколении интерес к морской профессии.

В 75-76 учебном году я был обыкновенным питерским школьником-лоботрясом, любящим прогуливать уроки, списывать ненавистную математику, задирать одноклассниц, к которым пробудился первый интерес. В общем, имел репутацию мелкого нарушителя, что и было отмечено заслуженной тройкой по поведению.
Никаких «мечт» о будущей профессии (и это в 13 лет) не было в помине.

И вот однажды...
Всё подобное происходит однажды, заурядно и буднично.
Наш класс собрали в актовом зале, и перед нами, под запись той самой песенки из детской морской передачи, предстал Орлов — романтичный рыжебородый дядька в модных потёртых джинсах и кожаной куртке. Сотрудник журнала Костёр.
И поведал об интересном движении юнкоров.
Ну вроде тимуровцев, но не тимуровцы.
Журнал активно специализируется на морской тематике. Рубрика требует постоянного пополнения, и нужны на общественных началах несколько шустрых пионеров, которые бегали бы по адресам ветеранов флота, записывали воспоминания.
Ну не за спасибо. Бонусом предлагалось мороженое после посещения каждого адреса. И еженедельно на каждый нос по халявному билету в кино на детский утренник (10 копеек, между прочим). Мальчикам предпочтение.
Более того, под прикрытием юнкоровской деятельности разрешалось прогуливать уроки труда и физры.
Вообще мечта.

Разумеется, лес рук, среди которых в юнкоры отобрали меня, и ещё троих оболтусов — славного Юру Полякова, подловатого тихушника Владика Фёдорова, гиперактивного и вы@бистого Вову Куликова.

Редакция располагалась где-то на Таврической.
Работники принимали приветливо: чай, печенье, конфетное изобилие из молочного Старта и соевых батончиков, которые в ту пору мы обожали (наглый Вова бессовестно набивал карманы в открытую, тихушник Владик — втихаря).

Затем шли по ветеранским адресам (типа мы юнкоры, расскажите, дядя, что-нибудь за войну, за море).
Домашние флотских тоже принимали тепло. Но по-моему, путали нас с тимуровцами. После записи воспоминаний, не стеснялись припахать пионерию, впаривая нам бутылки для сдачи в пункт приёма стеклотары. С каждой партии вырученной мелочи, отсыпали нам на мороженое. Паровозом, вымогавшим мзду, выступал Вова Куликов.
Отсыпали все. Только одна прижимистая жена ветерана поинтересовалась у Вовы «а не слипнется»?
Вова так энергично замотал головой(мы поддержали), что жена, вздохнув, отсыпала.

О сотрудниках редакции. Помню, что главредом был серьёзный морской волк, фронтовик, дослужившийся до каперанга. Отсюда, наверное, и интерес журнала к морской тематике. В кабинете у главреда был парадный китель. Фамилию этого интересного человека тогда не запомнил, но узнал спустя много лет — Сахарнов.
Запомнилась секретарша, которую за глаза некоторые из сотрудников почему-то называли «Серной Михайловной» (Золотого телёнка мы, неучи, прочли гораздо позже). Секретарша была виртуозом печати на машинке. Со стороны казалось, что она разминает пальцы на клавиатуре. Но Орлов разубеждал: это она так классно и быстро печатает.

Но более всех, среди прочих, запомнился дядя Серёжа. Огромный, добродушный, с экзотической внешностью, заросший щетиной и похожий на геолога. Остались в памяти интересные заплатки на локтях его пиджака, любовь к кавказским конфетам, которыми он всегда с нами делился.
Знать бы тогда, кем станет вскорости этот дядя Серёжа...

Юнкорами мы проваляли дурака несколько месяцев, пока подленький Владик не увёл из стола секретарши рубль. По тем временам, серьёзные деньги.
Турнули всю юнкорскую бригаду.
Журналистом я так и не стал.

Со временем, этот эпизод моей жизни забылся, как и многие другие.
Воспоминания о юнкорской молодости, Таврической улице, Орлове, и особенно дяде Серёже, пришли много лет спустя, когда были опубликованы первые книжки Довлатова, и в одном из портретов на титульном листе узнал того самого сотрудника Костра.
И за плечами у меня уже было семь лет специфической тюремной работы...

Лучшего, на мой взгляд, знатока этого пласта в литературе, в живых на тот момент уже не было.
Довлатов ушёл в девяностом. 

Читал довлатовские книжки, столь близкие мне по мироощущению, запоем. Особенно кажущуюся лоскутной и хаотичной, но такую достоверную Зону. Точно так же проглотились Компромисс и Заповедник. 
И хотелось поделиться воспоминанием о таком Человечище с каждым первым встречным. Смешно и глупо, наверное.
Поделился со своей матушкой, склонной к иронии.
На что маменька участливо поинтересовалась:
— А Ленина ты случайно живым не видел?...