Седой и Серый

Мотивы прогулочного дворика

На тюрьме я стал жить в пятом боксе. В первую же ночёвку пришлось отпилить мойкой рукава от свитера, распустить их, сплести стропу и учиться славливаться по мокрой. Заплывов пять сделал, пока словились с седьмым, с осужденкой. Тут же и спички, и провода для бульбулятора от них зашли... Ну, и деду отрава, он ожил через час, бриться тупой мойкой начал... При тебе он в осужденку съехал, а тогда только ещё суда ждал. Каждый день. Он меня и учил, откуда какой маяк, за какого коня хвататься. Тогда на зоны этапы вообще редко шли, в осужденки до семидесяти душ набивались... Нет, шконарей там побольше – это у нас было одиннадцать. А тоже – набьётся сорок этапников с баулами... Всю первую ночь транзит на баб перевязывал... перемозловывал, да. На воле и в голову бы не пришло в унитаз мордой соваться, а тут через каждые десять минут в светку: «Тащи! – Дома! – Ну, пошли пока. Не болей!» Утром Гриша заехал, и я отоспался. Из-за деда на прогулку не выводили: и во дворик одного нельзя, и в хате одного не оставят. Гришу кто-то сдал, и он всё интересовался, кого я на Сулаке встречал. Ты сам долго там чалился?.. Ну, это по указу, могли и полный месяц продержать, а потом статью заменить – и ещё месяц собачьей жизни... Раз тебе ИВС шмонами запал, присядками с голым задом, значит, в управу часто дёргали. А мне Сулак собачьим холодом будет помниться и собачьим же брёхом. Двухместка на южной стороне, сука прямо под ней в клетке... ветер в решку... я ноги в рукава куртки засуну, на коленках застегну – как ноги согреются, считай, сон пришёл. Пару раз ночью тусанулся – вообще мертвяк отобрали... Ну! Продольные в тапочках, пика не закрывается... Нет, при мне только у одного гуси стартанули – сожительницу и её пиздюка пришил. Сперва решили, закосил, на Старицу, в дурку метит. Голого к локалке пристегнули, а утром признали...

Нет, хлеб я на регистре сушил. Тебе надо было воды больше пить, хотя я тоже... почти четверо суток не мог на дальняк сходить... Такая скотина человек... Да, тюрьма после этого – рай! А после выходных в бокс человек десять с колхозного этапа кинули да столько же с Сулака привезли – и пошла жара. На десять шконарей. Вы тоже один под общак определяли?.. Да уж, боксик! Теперь там превратка, а летом ещё жилой был. Зато в сто сорок седьмой на головах сидят!.. После восьмого марта кум проложил мой подвальный маршрут по централу. За Седого я с семь-три поканал... Ты вчера с Геной-дубаком прикалывался, ты откуда его знаешь?.. Да я сразу просёк, что ты подвальный! А Веньку-шныря помнишь?.. Ну, он хоть предупреждал, что маляву мусора прохлопают, сам интересовался, стрёмная или нет, а сразу не подписывался. Его из баландёров нагнали, с кем успел, простился... Тут, на новом корпусе, вообще вилы. Чумазого, сигарчух тусануть – зови корпусного или оперативника. На восточной стороне ни одной кабуры на подвал, и по мокрой не словишься – стояки не совпадают. По воздуху – внизу карманы, запретка рядом, кто-нибудь да тусуется. И по стрёмному на решку тянут, и по пустякам – карцер из-за наших не пустует... Да, тюрьма тесная. А ты как вошёл, Костян сразу сказал: рыбина ещё та! Сейчас к себе подтянет, нормально всё будет. Подельников много? А откуда же мулечка ночью пришла?..  Это соседей уводят... Сейчас придём, а у Костяна купчик готов. Или чифирнём? Келеш вроде не намечается – я так понял, седьмой продол шмонать будут...

*  *  *

Я и ждал, что уединённые прогулки начнутся с Седым, и вообще к кумовским относился уже спокойно, как к погоде, а все же игра бодрила. Но долго фильтровал базар и Седой, видно, ему не особенно верилось, что я уже второй год на тюрьме. Да и прибыл я с той, восточной стороны.

С ним-то мы объясниться успели, а вот Женёк, Юрок, Серёга сивенький, похоже, так и не разобрались в моей шняге, да оно лично им и не надо было. Меня же и теперь греет, что ни Вованом, ни Вовчиком в сорок лет я на тюрьме не стал, а остался Толичем. Я не стыжусь той жёвани, которая перла из меня во время следствия, и совсем не потому, что все – и я сам – её позабыли. Мудрый человек отличается от умного тем, что никогда не попадает в такие положения, из которых просто умный легко находит выход. Ни умным, ни тем более мудрым я не был, а теперь уж и не к чему. Теперь бы остаться искренним, и задача не кажется мне посильной.

Приютившая меня на двадцать шесть месяцев система имела свою, и довольно жёсткую, типологию. Бродяги, мужики, теплотрассники; крытники, строгачи, первоходки; директора, коммерсы, барыги; обиженные, опущенные и просто... Разбег по мастям! При этом и мужик мужику рознь: некрасовского возьми и ломом подпоясанного. И все мечтают о воле, о том часе, когда его вдруг нагонят, хотя по понятиям отбывать следует от звонка до звонка, к этому и готовиться.

Через пару месяцев оказалось, что мне интересней и ближе всего бродяги: даже самые молодые, едва перешагнувшие порог восемнадцатилетия пацаны, не путались в понятиях «свобода» и «воля». Воля для них была за воротами централа, а свободными они чувствовали себя и в карцере. Чтобы не разрушить доверительные отношения, мне приходилось утаивать правду и от них, сделавших свой выбор сознательно, окончательно и вполне этим своим выбором довольных. Свобода же человека состоит в том, чтобы противостоять зависимости от своего типа.

Сотни людей – шалунов и несчастных, по старинному определению, – оказывалось на день, неделю, на год рядом со мной, и не я, а они в конце концов искали доверительных отношений. Другие сотни, промелькнувшие мимо, составляют маргинальный и для этой системы, опустившийся, деградировавший тип. Сброд. Этим уже ничем не поможешь, разве что химикатами, как каким-нибудь баклажанам. Сталкиваясь с ними в превратках, на этапах, в карантине, я бывал подавлен их количеством, но в «чистых» хатах их, порой, не оказывалось вовсе. Невразумляемые и необучаемые, неряшливые во всём, они в любой момент могли нарезать косяка, после которого наказывались литровым кругалём в лоб (а то и фанычем, дюралевым, пятилитровым, какие ещё оставались на подвале старого корпуса) и колотили чаще всего себя сами, с таким старанием, что от литровух отскакивала эмаль. О чём мог спросить такой, и что ему вжёвывать? Какое ещё слово могло оказаться для него заветным – жрать?

Уйму-ка я своё раздражение.

Принимая ближнего таким, какой он есть, мы делаем его хуже, а принимая таким, каким он должен быть, мы заставляем его быть таким, каким он может стать. При этом я не боялся и не боюсь обмануться. И вовсе не потому, что уверен: людей, которым можно доверять, больше, чем кажется. Это дела не решает.

Брат лихой Андрюха Р. охотно жевал мне за людское-воровское, вспоминал Соликамск, «Белый Лебедь», где прямо, где полунамёком рисовал свои будни со всеми этими наездами, разводами, стрелками, и превращался в совершенное дитя, когда я читал вслух сказки Бориса Шергина, оказавшиеся в тюремной библиотеке. Он научил меня делать тюремные пасхальные торты, а при минутной встрече в адвокатской, когда сам он уже пару месяцев жил в смотрящей хате, и обнял, и умудрился сунуть то ли яблоко, то ли апельсин. Я думаю, он и сейчас был бы рад нашей встрече.

Шалун В. отлавливал свои жертвы на дачах, насиловал на занозистых досках голенькими, а потом норовил ещё и уши им отрезать. Суд над ним был закрытым, на приговоре родственник одной безухой прокричал, что В. ждут на всех местных зонах, освободится он, считай, задолго до срока, и в последние часы В., конечно, было ни до чего. Выехать за семафор или засухариться на тюрьме он был не в силах. Общались мы не долго, но от меня он точно узнал, что нет ни одной такой мерзости, которая не признавалась бы где-нибудь и когда-нибудь за добро, я только не смог наверняка сказать, где краснокожие хранили добытые скальпы (что на виду – это точно), а он – куда подевались отъятые уши.

Ещё я повторял дедовское «не тот пропал, кто в беду попал, а тот пропал, кто духом упал», – и это действовало в ста случаях из ста воодушевляюще, хотя не дай вам бог встретиться с некоторыми из этих освобождённых «духов», да ещё и облабыренными.

Растолковывая резкую направленность своей «новой прозы», лагерник Шаламов писал, что Достоевский не встречал в остроге ту особую категорию людей, которая возникла лишь в XX веке и которую обычно называют урками, уркаганами, блатарями; хулиганство – слишком невинное, целомудренное дело для вора… и так дальше, в обоснование антисоциальной природы этой категории, этого типа. Подобным настроением я не заразился. Во-первых, наряду со случайными преступниками всегда были, есть и будут настоящие, заведомо лихие люди со злой волей, и только что ушедшему веку незачем приписывать их нарождение, во-вторых, чтобы взяться за уничтожение воровской морали, самому надо пропитаться фрайерской (хоть бы и общечеловеческой), но я трижды уверен, что моралистический подход никогда никакого дела не решает. Рядом оказывалось немало лихих, у которых обнаруживался чрезвычайный подъём духа, едва они узнавали, что городская община древнего Рима была создана шайкой разбойников.

*  *  *

Теперь ты понял, почему мы первоходок так принимаем? А если сразу, как ты говоришь, на длинный поводок да без намордника, он и сам под раздачу попадёт, и крышу под сомнение поставит. Им же сразу говоришь: интересуйся, не пори отсебятину – и без вас тут любой рамс мусорам на руку. Не въехал – переспроси, но не пили своё жало куда не просят. Если у него мозгов – кильке между глаз намазать, какие ему дороги? Пусть хоть стропы плести научится. А здравый пацанёнок все поймёт, захочет – сам будет к людскому стремиться. Но ни один порядочный никогда сразу тебя на мослы ставить не будет – за это все прогоны: не отталкивайте мужика, не играйте мусорам на руку... Человеком можно быть и тут. Да тут и надо быть человеком. Но если он чёрт – пусть остаётся чёртом, такой и засухариться не сможет. А вот блядское, негодяйское покрывать – это уже серьёзно. Спрос с тебя, если знал и промолчал, а потом уж с того... За шерстяных я и базарить не хочу. А ты лишнего в голову не бери – мужик ты. В лагере тебе труднее не будет, там, наоборот, легче тебе, с твоими мозгами. Судьбу человека ты решать не можешь, но совета у тебя попросят, обратятся... А ты серьёзно на зону собрался? Тебе ж с одной только статьи спрыгнуть, за остальные ты уже тут отсидел... Бобёр тебя кинул, семье даже не помогает, – вали на него, тем более, что он уже закосил от следствия... Нет! Ты, Толич, или придуряешься, или с тебя ещё штукатурка не сошла. Хочешь расклад по твоей делюге? Да плевать, что ФСБ, у них ещё меньше соображения по нынешней жизни. Ты глянь, кто от них да от налоговой полиции попёр: комерс – не комерс, барыга – не барыга... Как ты сказал? Вот, сам же и орёшь! Короче, этими пользуются почище, чем управой... Да в гробу я видал такую конкуренцию! Хочешь, расскажу за Марчелу?

*  *  *

И Марчелу и ещё много кого Серёга знал лично. С кем-то рос, с кем-то на малолетке сошёлся. После Архары (лесоповал в Мирном Архангельской области), имея сиженными почти половину из всех своих прожитых лет, нашёл подходящую работу, но заработанными деньгами стал распоряжаться, как шальными, и судьбы своей переломить не сумел.

На последнем суде ему наболтали червонец, включая полгода тюрьмы. Он съехал из подвала в осужденку, хотя был готов хоть завтра за семафор. В изоляторе он истомился, боялся потерять форму, шил широкий пояс из собачьих шкур – из разодранных шапок. Собирали мы с ним и прочные целлофановые пакеты, без которых нельзя на долгих стоянках «столыпина», когда оправка запрещена, да и конвой ожидался не слабее вологодского, под который даже мне выпало угодить дважды. Из осужденки он в первую же ночь сделал на меня ноги, и молоденький дубак с чужого продола долго – всё время пока собирался добротный грев – пересказывал мне через кормушку всю шнягу, которой Серёга и уболтал его прогуляться за две локалки к нашей далеко не последней крыше на тюрьме. Косачку Серёга писать не собирался, а я и при всём старании не смог бы написать убедительней и жалостливей, чем его строгачёвские обоснования.

Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал его приколы и честные истории. После лесной командировки, если все обойдётся, он обещал навестить меня, и я его жду. Своего отца в живых он вряд ли уже застанет, скинув даже и половину заряженного срока, долго будет недобро вспоминать маму и ещё дольше – сберегать обиду на родную сестру.

*  *  *

О матери-старушке он сокрушается! Пока на воле кайфовал, кило пряников для неё выкроить не помнил... Как ты сказал? Ну, правильно, идеалы – основа выживания... Нет, человеком тут быть нельзя. Самим собой – просто опасно… Да. На спецах я пока не был, а общие крыши повидал. Мразью себя ещё никто не объявлял. Лещей друг другу отвешивают: сколько тут отличных пацанов, замечательных людей, почти что гениев собрали... Да тьфу! Что-то и прикалываться не охота. Что вот ты полезного, необходимого для себя собираешься отсюда вынести?.. Приходит ко мне сестрёнка на телефонную свиданку. О том, о сём перетрещали, вроде оттаяла, а всё что-то... Ты чего? А я знаю, говорит, чем вы тут занимаетесь: чифир пьёте да пидоров употребляете – и слово-то придумала! Откуда, с чего взяла? А у подружки, оказывается, муж тут пару месяцев за моток провода катался! От блатных хоть эта лажа не идет... Да колхозаны тоже разные. Вот до тебя у нас Ванёк Павлов жил – Иоанн Петров Павлов, праведник. Этот Ванёк пас у себя в колхозе тёлок. Нетелей, он говорил. Ну, одна всё же растелилась в лесу. Он говорил: Божий дар. Ещё говорил: Бог кого любит, того обличает и наказывает. И за собой кучу всякой ереси числил... Короче. Стадо он загнал на стоянку, телегу взял – и в лес, за приплодом. Издали увидел, как на стоянку «нива» и «КАМАЗ» подрулили. Девять голов, короче, загрузили с раскола – и в степь. «Нива» проскочила, а «татарин» агроному на глаза попался, его потом и нашли. От «нивы» водила открестился, а Иоанна замазал крепко: попутчик, исчезнувший с коровами в башкирском Октябрьске, будто бы курсанул его, что с колхозом договор, и пастух в деле. Короче, Ванёк к нам заехал… Да, здравый. Он же первый своих соплеменников чехвостил: самих себя обшить-обстирать не можете, вшей из карантина по чистым хатам растаскиваете... На больных тоже косо глядел, ну, кто по колёсам без разбору прикалывался. Он и Костяну зарядил по ништяку. Кого пригрел, говорит, – Оську-коммерсанта! Ну, не Оська – Игорёк, положим... Как ты, говорит, можешь пацанам за бродяжий образ жизни зачёсывать, когда за общак с ними не садишься, калабасом-балабасом Оська тебя закормил... А мы тогда ещё и соседям «беду» по части положения прогнали... Если хочешь, потом за этого Игорька приколю... Короче, келешнули Ванька сразу после этого выступления. Костян даже стопаря ему выписать не успел, не нашёлся. Так, лавирнул, жеванул насчёт воровских прогонов... Я к чему это? От таких как Ванёк другое идёт, ну, или могло бы пойти. Может быть, настоящая правда. Тогда игорьков точно за общак пускать бы не стали. У него, короче, ларьки в городе. С продавцами отношения свободные, по принципу нравится – не нравится. Одна выручку не додала, он её на счётчик. Короче, та свою дочку ему подставила. Игорёк девчонку в машину взял, потаскал, вернул избитую… в общем, за неумелость. И маме не простил. В оконцовке та спьяну или сдуру заяву кинула, девчонке и тринадцати не оказалось. Игорёк полунищим стал, пока ему делюгу на сто тридцать пятую переделали. Теперь под подписку вышел, а с приговора нищим уйдёт. Так что Ванёк как бы напрасно беспокоился за безнаказанность этих... Другое интересно. Что оськи-то выносят из этих стен, из своих передряг? Что вообще из тюрьмы устроили? Божья кара через неё не действует – это сто пудов. Тут такие мрази сухарятся. И тогда что? Правовой ликбез?.. Что – Ванёк? Ну, келешнули и келешнули. Я, например, чистый конверт ему дал – кому-то он писал пару раз в свою деревню. И чумазого отвалил... Да что ты, ей-богу! Весу, значительности себе тут только ленивый не прибавляет... И делюгу как какое-нибудь мушкетёрское похождение преподносят, даже если эта пакость в пьяной блевотине тонет... Не знаю я, чем мой базар от мусорской шняги отличается, я сейчас с тобой разговариваю... Да, и хочу, чтоб ты тоже перестал придуряться.

*  *  *

В деле у самого Седого пакостей оказалось не меньше, чем у других, им презираемых. Когда принесли обвинительное заключение, я пробежал его по диагонали. Для приличия выдал пару очевидных советов, как защититься от доблестного правосудия. Седой поначалу явно обрадовался им, а потом, видно, припомнил что-то, сопоставил, и наши прогулки вдвоём закончились. Правда, за полчаса до внезапного келеша снабдил меня чаем и глюкозой. В зону после суда он не пошёл, остался в тюремной обслуге.

Необоснованно и вообще-то на человека ничего нельзя наговаривать, а лучше совсем от этого воздержаться. Не обличать, не судить – не быть в этом смысле орудием даже и в руках судьбы, не говоря о спецслужбах, которых развелось немерено. Смотришь на иного – наглый, зажравшийся, беспринципный стукачок. И что? Ни-че-го. Никто искренне не участвует в противостоянии, просто теплее устраиваются, не меняя своих пристрастий, привычек и влечений. Так что, друзей тут искать? Да упаси Бог! Разве что будущих подельников – более осторожных и понятных, предсказуемых в случае чего. Мои вольные друзья-знакомые года два наседали: опиши всё, ведь зачитываться будут! Не могу и не хочу. Этих «мотивов» достаточно.

И ещё, прежде чем проститься с Седым и Серым. Люди, которые впаривают нам своё как бы полное доверие, полагают, что таким образом они приобретают права на наше. Но это не так: подарками, тем более навязанными, не приобретают прав. Просто в те дни я уже мог легко отделять преступника от преступления (сами они делают это бессознательно), и Седой напрасно застеснялся меня после получения своего объебона.