Кустурица (из архивов)

Нет, всё-таки тогда люди были проще и не одевали чёрные очки, делающие их похожими на гадких, назойливых мух. Поэтому и писать о тех временах легче и свободней, что ли.
Восьмая заповедь была основательно отменена и стала культовой. Россия жила как? Да нех@ёво жила! Уж, во всяком случае, получше, чем Монголия. А в Монголии шкуры самые качественные в мире. Не то, чтобы у турок или там итальяшек.
Бл@дь, я ж не о России — я об эротике. Вообще, причём тут Кустурица и шкуры КРС? Стоп, какая там эротика? Эротика — это что-то типа голых баб в глянцевых журналах, а в моей истории как раз этих журналов и не было. Бабы были, согласен, и даже голые, но никаких там инженеров-электриков или чёрных кошек с белыми котами.
Ах нет, не так. Кот там был — и даже не в эпизодах. Сука, полосатый такой, с рыжими подпалинами. Мерзкий котяра по кличке Пушкин. В нашем городе стихов не читают, но Пушкина знают не хуже, чем в столицах. И участковый был Пушкин, и хромой дедушка с Малофеевки, у которого трофейный мотоцикл на огороде гнил. Ну и, конечно, кот.
Пушкин — символ, а мы к символам трепетно относились. И ещё к бл@дкам. К ним мы, пожалуй, относились ещё более трепетней, чем монголы к шкурам КРС, или будущий президент к римскому праву. А всё потому, что делать больше было нечего.
Страна менялась. Люди увидели «Санту-Барбару» и всё — пи@дец! Там страсти, интриги, Мэйсон, сцуко, Джинна — ох@еть! И все занимались великосветским бл@дством. Только в Америке это всё как-то попахивало политэкономией, а у нас великорусской, похожей на волжские просторы, е@лей женских особей под песни Юры Шатунова. Вы знаете, кто такой Юра Шатунов? Я тоже плохо помню, но вот «Белые розы-ы-ы-и...». Х@ле, вспомнили? Ага.
А пошли мы на танцы. Туда ходили все, кто мог держаться на ногах или в данный момент не пи@дил цветмет. На танцах можно было хоть как-то самовыразиться иль там повы@бываться по-скромному. Если вы@бываться нескромно, то можно получить по лицу и растерять все остатки социальной значимости для общества, то есть унизиться. Там же, на танцах, происходили встречи с девушками, которых уже начали потихоньку называть «тёлками» и их можно было «снимать» или «подгонять»...
Да что за ё@...! Пришли мы, значит, на танцы и топчемся по понятиям. А кругом такая же гопота, как и мы с Валероном. Ну, Валерон — это пацан такой, он цыган ненавидел и про Кустурицу до сих пор не знает.
А из динамиков ревёт — «Музыка н-а-а-с связала, тайною н-а-а-шей стала...» и прочий мираж. Ритм есть, х@ле. В желудке «палёный» «Petroff», фонарики мигают и бабы волосами так потряхивают, как в рекламе от перхоти. Вот она эротика, без глянца и всяких там штатных поз.
А одна девчонка так вообще ох@ела. Это бывает, когда подруги уже по подъездам е@утся, а тут целка жмёт. В таких случаях дамы бывают очень общительными и издалека видными. Короче, танцует созревшая для бл@док «Наташа Ростова» энергично, с тисканьем собственных сисек и красными глазами. А рядом цыгане опять же. Ждут суки, когда можно будет её на хату увлечь в хоровую капеллу. Эти типы всегда норовят по-быстрому — и кочевать снова.
Но тут было одно препятствие — Валерон. Его иногда «клинит», если он не закусит жвачкой «Love is...». В общем, ему неимоверно понравилась эта, которая руками размахивала в «свете дискотек...». Он пристроился рядом и стал топтаться типа как в 3D. Ну, там руки по оси «Y», ноги по «Х», а перегаром в сторону «Z»... Нереально так задвигался мой друган.
Цыганам это не понравилось. Они перешёптывались и тыкали пальцами в нашу сторону. Но помня, что Валерон уже сломал у них три ножа за какую-то х@йню, «бычиться» парни не спешили. Да и я одному Христо чуть руку не оторвал за стадионом «Горняк».
В общем, в перерыв один из ромэлов подошёл ко мне, пока Валерон «дул в уши» прекрасной незнакомке в кожаной куртке.
— Слышь, Беспяткин, у нас хата, тачка, бухнуть — всё как у людей. Вы первые, а уж мы там потом... Тёлка сама хочет, видишь? — дипломатично обратился он ко мне.
— Животные вы, бл@дь. Вас даже Дарвин не систематизировал. Куда вы лезете, у пацана любовь! — вежливо ответил я.
— Ты меня своими авторитетами не страши, понял? А любовь только у лошадей бывает, — ответил мне цыган.
— Передай своим конокрадам, что кино сегодня до часу ночи, ещё успеете. На@уя вам опять по кладбищу бегать?
— Чё ты распи@делся, Беспяткин? Опять будете штакетник искать, а его нету! А у нас «ствол» есть, — почему-то оглянулся цыган.
— «Ствол» — это сила. Но любовь ещё большая сила, поверь мне, — ответил я, не испытывая ни страха, ни совести.
Все знали, что молодые цыгане стреляют только с разрешения родителей, а родители у них страсть какие строгие. Если пи@дюк-цыган просто пальнёт из хлопушки в людном месте, то усатый папа Михай пропишет ему весьма радикальные рецепты по лечению геморроя.
Короче, трюк с хоровым пением отменялся в данном случае. Они это поняли и правильно оценили. Все жили на одном районе и устраивать войну из-за всякой ерунды — это просто глупость.
Так и получилось. Я с теми же цыганами таки поехал на «хату» со штатными красавицами из Малофеевки, а Валерон с «дамой под вуалью» упи@дил в сторону Городища, размахивая руками и каким-то грязным пионом.

***

— Прости, братан, так получилось. Светка прелесть, я счастлив, ты дома? — орал Валерон в трубку прокуренного телефона.
Блядь, как же было оxу@енно без мобильной связи. Если люди о чем-то договаривались, то это было табу, догма, руководство к действию. Никаких «если что, я тебе СМСку скину, иль отзвоню типа...». Всё по-простому, как в геометрии и без «збс».
— Иди ты в х@й, я вчера губу о банку порезал и цыгане брелок спи@дили, — ответил я.
— Нет, всё нормально. Сегодня пойдём к Светке в Слободу. Родаков нет, тебе будет принцесса с сиськами и шампанское я уже купил, — не унимался Валерон.
Шампанское и Валерон — это серьёзно. Я понял, что посиделки неизбежны, как триппер, и уточнив что-где-когда, повесил трубку.

***

И вот мы в доме вчера рождённой женщины Светки на самом краю Нижней Слободы.
На круглом, покрытом цветастой клеёнкой столе, как МГУ, высилась бутылка шампанского, охраняемая баночками водки «Black Death». Округ на тарелках лежали помидоры и холодец. Хлеб был порезан и доступен каждому.
Валерон со Светкой сидели, как на свадьбе, а я как на скамье подсудимых. Намеченной принцессы не было. Вдобавок мне в шею дул противный сквозняк из форточки.
— Может окошко закрыть, а то неприятно, — тихо спросил я.
— Не надо, лучше пересядь, а то когда кот возвращается, то по погребу разбегается и в форточку прыгает, — ответила Светка.
Я вздрогнул, представив, что этот кот, которого мне обозначили как Пушкина, сиганет на шею во время принятия алкоголя. Даже если б это бы и сам Пушкин, тоже х@йня получилась бы. Я пересел.
В это время раздался умеренный стук в дверь и Светка кинулась в сенцы. Там послышалась шуршащая возня и шёпот: «Где тебя, бл@дину, носит?».
Валерон улыбнулся и похлопал мне по плечу своей громадной клешнёй.
— Пришла, что я говорил, а? — откинулся он на стуле.
Да, она пришла. Пришла навеки, как церебральный паралич. Конечно, можно при моей-то фантазии отфотошопить образ и с помощью водки сделать среднюю размытость по Гауссу. Но всему есть пределы. Даже сиськам. Но не этим.
В принципе, гражданка по имени Виолетта, имела шансы на жизнь в относительно цивилизованном обществе, если б не кучеряшки, как у юного Ди Каприо и сиськи строгого режима. Вдобавок её где-то плохо кормили, а если кормили, то не тем, чем нужно. Она была бледна, как статуя Свободы, и улыбалась, как подлец Солженицын.
Тем не менее, мы уселись за стол и вскрыли баночки с водкой. При этом, мы вели себя как на саммите «Большой Cемёрки», то есть уважительно. Хрустели помидоры, а я толкал Валерона по ноге, попадая иногда по Виолетиной. Валерон щёлкал пальцами, а Виолетта как бы вопрошала: «Вы это молодой человек, нах@я ногами под столом елозите?».
Включили магнитолу «Радиотехника». Опять «Ласковый май» и всё такое. Потанцевали, перекинулись дерзкими фразами о Ельцине. И снова сели за стол. Я пил серьёзно, ибо противник у меня был тоже серьёзный.
В это время в дверь опять постучали, на этот раз громко и молодо. К нам в компанию заявилась симпатичная малолетка Оля, обожающая водку и «Ласковый май». Полвечера я смотрел на неё, понимая, что хоть и выглядела она на все 20-ть, но УК принципиальная книжка и баловства не допустит. Вдобавок эта Оля быстро нах@ярилась и легла на кровать с никелированными набалдашниками. Легла жопой кверху, что говорило о крайней несознательности и отсутствии уважения к старшим.
Перпендикулярно этой кровати стояла другая, без набалдашников, но с подушкой и какой-то попонкой бордового цвета. Я понял, что в условиях социальной неустроенности и всеобщего воровства, е@ля всё же состоится. Потому пришлось открыть ещё баночку и занюхать хлебом.
Валерон встал, как на митинге, и поднял бутылку щампанского.
— А вот как пробочкой в потолок, н-н-на! — рявкнул он.
И пробка пи@данула в побелку, как картечь. Брызги шампанского большей частью попали на спящую малолетку. Та вскочила со взглядом кающейся Магдалины и делала ртом сложные фигуры.
— Где моя сумочка? — наконец спросила она.
Я передал ей драную портупею с серебряными цепочками из силумина.
Пока мы вкушали пузырьковое винцо, Оля достала из недр огромный, зелёный, резиновый член и ткнула им в мою сторону.
— Вот, — прохрипела она.
— Что вот? — поперхнулся я.
— Подарок, — ответила Оля и, зажав изделие между подбородком и ключицами, опять повалилась на кровать. При этом один глаз у неё остался открытым.
— Ну, мы пошли, Беспяткин, — сказал Валерон. — Развлекайтесь.
Бл@дь, ну вы представляете: «они пошли». А мы должны развлекаться под брызги шампанского и сопение малолетки Оли с резиновой елдой поперёк лица.
Я не стал говорить романтических слов и прочей дряни. Как дикое, необузданное животное, я увлёк Виолетту на кровать с бордовой попонкой. По пути, женщина пыталась за меня сказать эти романтические слова, но не успела. Мой воин встал по уставу караульной службы и был готов к боевому заданию. Виолетта поняла, что Шекспир отменяется и остаётся только академик Павлов. В итоге она привычно запрыгнула на меня, как Анна Ахматова, и началась новая серия про «Неуловимых мстителей».
Видимо, от перенесённых стрессов и форс-мажоров, я «словил клина». Поэтому моя принцесса была е@ома долго, разнообразно и грубо. Она получила всё, что хотела, но фильм продолжался серия за серией. Меня охватило половое бешенство. Я был зол на правительство страны и бандитский беспредел, на бескультурие и чиновничьи барьеры, на «Ласковый май» и Машу Распутину. Всё это вылилось в беспрецедентное надругательство над уставшей Виолеттой.
Вдобавок, я зае@ался одной рукой закрывать глаз малолетки Оли, который, как у акулы, раскрывался на фоне зелёного, резинового члена — почти как на картинах обожравшихся абсента французских импрессионистов. Всё это походило на какой-то жуткий контркультурный перформанс.
Покрытая испариной Виолетта, сжав губы, терпела половую муку, а я как парижский коммунар, брал Бастилию всё более жестоко и напористо. Сколько это длилось, не могу представить, но тут вмешался Пушкин — да, чёртов кот, по веками устоявшейся традиции, с разгону взял погреб и влетел в форточку.
Ах да, забыл сказать, что ранее, когда малолетка Оля, как весенний бриз, впорхнула в хату, предприимчивый сквозняк плотно захлопнул форточку. Тот, единственный путь, который вёл уставшего кота к праведному сну и миске с хеком был перекрыт невидимой стеной из стекла в обрамлении штапиков.
Граждане, включите воображение. А я выключу. Включили? Ну и как? Как вам кадры из Кустурицы?
В чёрном проёме появляется здоровенная, кошачья морда. Она неимоверно плющится, превращаясь в маску существа из адских глубин. Затем стекло со страшным треском разлетается, как новогодний фейерверк. Осколки с котом летят на нашу камасутру и изошедшую слюной малолетку Олю. При всём при этом Пушкин орал, как на кастрации.
Виолетта, как добрая фея, слетела с меня куда-то в сторону иконы Святой Троицы. Я даже разглядел волшебную палочку и шлейф звёздной пыли.
Малолетка вскочила на постели, крепко сжимая в руках резиновый прибор. Я стоял перед ней и у меня стоял перед ней.
— Только попробуй, — завизжала она.
— Где кот, — крикнул я ей в ответ.
— Вон он, — указала она зелёным членом в угол комнаты.
Там, по сервантам и этажеркам, скакал Пушкин, понимая как и его великий однофамилец, что «исчезли юные забавы» и «Россия вспрянет ото сна». Вернее, уже вспряла, ну может не Россия, но х@й-то уж точно. А это не сулит ничего хорошего. Прерывать брачные игры млекопитающих опасно и чревато, как говорил известный тусовщик Тимати.
Я схватил ботинок, не совсем чистый, и согласно римскому праву, запустил им в кота. Ботинок попал в Виолетту. Та завыла, как Ярославна. И только тут я заметил, что стою, вернее, мы с х@ем стоим посредь комнаты, как боги войны Марсы, иль там Плутоны. На нас смотрят смертные и в ужасе ждут конца света. Конец стоял, свет горел, а я думал о коте, который не получил возмездия.
— Виолетта, иди на кровать, да закончим это дело, — наконец-то решил я.
— Не... Я больше не могу. Прости, но я жить хочу, — ответила она.
— Она жить хочет, — продублировала малолетка Оля.
— Чёрт с вами, живите. Но придёт время и воздастся вам по грехам вашим, — грустно сказал я и быстро оделся.
В это время в покои вошли растрёпанные Валерон и Светка.
— Чего это вы тут воюете? — спросил мой друг.
— У Пушкина спроси, — ответил я, направляясь к двери и запихивая в карман по пути баночку «Чёрной смерти».
Малолетка глупо хихикнула.
Я оставил всю компанию как есть в непонимании и неопределённости.
Бредя по Слободе, вверх к парку, я вляпался в коровью лепёшку. После этого меня отпустило. Стояк закончился, начались боли. Вдобавок пошёл мелкий дождь и проехали менты. Они недобро посмотрели на меня, но не задержали.

***

Утром Валерон привёл Виолетту, как работорговец. Я не стал спорить и думать о красоте, которая спасёт мир. Мы по-быстрому перепихнулись и попили пива.
Вот всегда бы так, а то Пушкин, Кустурица... Подумаешь, гении. Они, небось, в кота ботинком тоже промахнулись бы.