Грибные дни. Суббота – день

Суббота – день

 

            Родители прогулочным шагом пошли по проселку от нашего дома к асфальту в сторону вымирающей соседней деревеньки Бочаг, гнездившейся в славном в военное время партизанами лесном массиве. Пашка семенящей походкой бежал следом, держа в руках закрытый зонтик, украденный у сестры приятеля. Я крался по саду следом. Дождь усилился. На перекрестке с соседней улицей они повстречали идущего навстречу молодого водителя разбитого ГАЗ-51[1], Димку Сазонова по кличке Сазан, бывшего футболиста московского «Спартака», направленного новым генсеком на принудительные работы в наш совхоз.

            – Здорово, Владимирович. Здравствуйте, Егоровна. Привет, Паша.

            – А мы к грибоеду идем! – в лоб ошарашил Сазана Пашка.

            Он постоянно путал слова.

            – Здравствуйте, Дима, – неестественно засмеялась мать. – Павел шутит так. Вот, гуляем…

            – Ну, гуляйте, – запахнулся в плащ-палатку водитель и неуверенно прошел мимо.

            – Футболист городской, – прошипела ему вслед мать, – мало вас, трутней-космополитов, работать заставили, надо было на урановые рудники послать. А то нападают на советских китайцев!

            – Кать, этот не нападал – он из московского «Спартака», а те хулиганы вовсе были из ленинградского «Зенита».

            – Я для меня все эти обезьяны на одно лицо.

            – Это раньше был борзой[2], футболист, а нынче почетная профессия – совхозный шофер.

            – Труда боится лоботряс! А борщ хлебать всегда горазд! Среди рабочих лоботряса нельзя терпеть ни дня, ни часа! У нас даже цыган по указу от четвертого мая шестьдесят первого заставили работать! Чего ты его скотником не сделал? – не унималась мать.

            – У меня шоферов не хватает, а скотником он бы только скот портил.

            – Труд в СССР является обязанностью и делом чести каждого способного к труду гражданина по принципу: кто не работает, тот не ест. В СССР осуществляется святой принцип социализма: от каждого по его способности, каждому – по его труду. – Отчеканила мать.

            – Пущай уж пошоферит, – примирительно сказал отец, – узнает, как в нашей деревне кобыл объезжают, а там уж в конце исправительного срока разберемся. Все равно без моего заключения ему отсюда хода не будет. Сейчас не до него. Посмотрим, что ему совесть подскажет.

            – У таких совесть исчезает сразу, даже не ждет, как тени, полдня.

            – Есть такое. Паша, ты что, совсем дебил? – переключился отец. – Ты как в разведку пойдешь? Первому встречному шпиону все выложил! – начал бушевать отец. – Говорил же, никогда не спеши поперед Кирпоноса^[3]! И что это у тебя в руках?

            – Зонтик, – пискнул брат.

            – Вижу, что не топор. Откуда он у тебя?

            – Нашел…

            – Смотри мне! – он погрозил Пашке узловатым пальцем и, вырвав зонт, попытался его открыть. – Точно спер где-то?

            – Нашел… – начал юлить Пашка, укравший зонтик у старшей сестры своего приятеля.

            – Короче, не трепись, чтобы никто ни о чем не догадался.

            – И чтобы нас не сглазили, – добавила мать и перекрестилась.

            – Пусть так, – кивнул отец.

            – Или у людей сложится о нас худое понятие.

            – Оно реноме называется, – щегольнул полученными в Москве знаниями отец.

            – А ты, Павел, должен молчать как святой пионер Илларион на допросе! – мать строго погрозила Пашке пальцем мать. – Не было бы тут лишних глаз, – скривила губы, – так я бы тебе, Павел, дала бы по всей морде.

            – Кать, не на улице же, – предостерег ее отец. – Кругом полно лишних глаз. А так да, согласен, лицо младшого напрашивается на немедленное вмешательство.

            – Святой Макаренко и вся пионерская рать! Все бы зубы тебе высадила, Павлик! Я бы тебя разделала, как ежебок черепаху!

            Я поежился: мать была сурова. В прошлом году, переодевшись Дедом Морозом, она ограбила детский сад в райцентре, сперев в мешке все подарки, предназначенные для детей. Об этом случае до сих пор по всей области говорили. Так что высадить Пашке зубы было для нее плевым делом.

            Тут с боковой улицы, бормоча «Мене, мене, текел, упарсин»[4], вывернулась бабка Явниха, одетая в широкие красные штаны, заправленные в громадные кирзовые сапоги как бы даже не 47-го размера, фуфайку, подпоясанную армейским ремнем и охватывающий голову красный платок. Деревенские меж собой звали ее Лариса Гитлеровна. Судачили, что она дочь сосланного на Колыму кулака, в Великую отечественную войну была повитухой, а когда при Брежневе[5] рожениц стали возить в роддом в райцентре, она, лишившись почестей и подношений, стала от бессильной злобы ловить и душить на кладбище деревенских кошек.

            – Здравствуйте, Виктор Владимирович, здравствуйте, Катерина Егоровна, – блеснула она железными зубами.

            – Здравствуйте.

            – Мы не к грибнику, и не в разведку! – попытался обмануть бабку Пашка. – Просто гуляем…

            – Устами младенца глаголит сама истина, – нахмурилась старуха, – но с вашим дурачком кривда тешится. Странный он у вас, – перекрестилась Явниха и, косясь на почти не скрываемую промокшей газетой кочергу в руках матери, на всякий случай обошла их стороной. – Сущий клоп, крапивное вымя, хотя и стоеросовый лоб, чистый Люципер. Клоп, клоп, мизантроп, куды гроб, туды и клоп. Куды клоп, туды и еретик, ерестун тебя дери. На рога тебя Агафье Коровнице[6]!

            – В школе им сейчас задают много, вот ребенок и заговаривается, – объяснила старушке мать.

            – Сейчас в школе так: до обеда плачут, после обеда скачут, ровно какие-нибудь американские хиппи, чтоб их разорвало. Учение это бесовское, это все от лукавого. Но это еще не беда: был бы хлеб да лебеда. Убереги Параскева Пятница[7], – перекрестилась Явниха, – уколи веретеном клопа мелкого, клопа верткого. Попался бы ты мне во время оно, коловертыш, кат[8], я бы тебя спицей-то и выковырнула из мамкиной ступы… – И шустро посеменила прочь.

            – Из твоих уст тебе на голову! – мать плюнула ей вслед. – Чтоб у тебя зоб вырос, сухотка тебя забери! Саму тебя пускай поразит моровая язва капитализма! Ну и нечисть белогвардейская! Ведьма окаянная, чародеица! Иродова дочь! Чертознайка!

            – Не зря о ней плохие пересуды идут, – кивнул отец. – Социально ущербная и явный деклассированный элемент.

            – Может порчу навести, знамое дело, след вынуть или другие мерзости, особенно детям и беременным женщинам. Или икоту напустит, тоже не велико счастье. Или вообще на свинцовых табличках проклятия страшные пишут, их греки дефиксионами кликали. Или сгнивший шалфей в колодец бросит, что вызывает бурю силы просто невиданной.

            – Опытные люди всегда имеют понятие об этом, – солидно кивнул отец, – а пустобрехов и финтифеев чураются. Через таких Дьявол, с партийного попущения, и совершает чудодейства. Ведьмы завсегда свою долю в этом имеют.

            – Да пребудет с нами небесная облепиха, – осенила себя крестным знамением мать, – неопалимая революция и святой социализм! Не зря говорится, что у которого человека рот полуоткрыт, тот клеветлив. А она воно как зубами сверкает, что твой волк в «Ну, погоди!». Чтоб у тебя дойница пересохла! Соль тебе в очи, кочерга в зубы, горшок между щек, кила[9] в горло, – процедила сквозь зубы мать и поплевала Явнихе вслед, – головня в рот!

            – Лучше в задницу, – хохотнул отец.

            Пашка мелко захихикал.

            – Дебил, ты лучше вообще молчи! Или ты не мой сын, или у тебя мозги твоей мамаши! – отец стукнул зонтиком малолетнего путаника по голове. Зонтик от удара раскрылся. – А ты чего там сидишь, придурь малолетняя? – шепотом сказал мне. – Беги вперед скорее, пока нет никого вокруг.

            – Да не перекрестке не толкись, как шуликун, – посоветовала мать, – глаза любопытным людям лишний раз не мозоль, а сразу в посадку сигай.

            Я, согнувшись, перебежал через асфальт и, прижимаясь к деревьям, двинулся по защитной лесопосадке, растущей вдоль шоссе. Родители и Пашка продолжили прогулочное шествие под дождем и покинули деревенские пределы. Километра через полтора, когда до большого леса оставалось не более пятисот метров, нас нагнал трактор ДТ-75, управляемый парторгом Николаем Ефимовичем Трохой по прозвищу Миллионщик, который был неравнодушен к нашей матери.

            – Карл Маркс в помощь! Здорово, Владимирович, привет, Егоровна! Куда собрались?

            – Гуляем…

            – Гуляете? – удивился парторг.

            – Гуляем…

            – Так дождь же?..

            – Алексей, человек божий, – выдавила мать, – в решете море переплыл и не намок, а мы…

            – А мы гуляем! – перебил ее отец. – Для моциона.

            – Паша, а ты не замерз? – не унимался парторг.

            Брат угрюмо молчал и делал вид, что вопрос к нему не относится.

            – Егоровна, чего это он?

            – Да не выспался он, Николай Ефимович. Не обращай внимания, – ответила она.

            – Может подвезти вас?

            – Нет, не надо, – отказался отец, косясь на лес и начал, чтобы скрыть смущение, негромко напевать:

            – До чего дошел прогресс – нам не страшен энурез.

            – А ты чего же, Ефимович, разве не пьешь сегодня? – деланно удивилась мать. – Суббота же?

            – Вот сейчас домой вернусь, – солидно крякнул Миллионщик, – да и накачу казенной за Партию, за Правительство и за крепкое здоровье нынешнего генсека. Ты как на это смотришь, Владимирыч?

            – Ты езжай, Ефимович, – махнул отец, – мы погуляем.

            – В своих дерзаниях всегда мы правы! – отсалютовал им парторг. – Ладно, поехал я, – трактор развернулся, обдав их липкой грязью из-под гусениц, и рванул к деревне.

            – Наконец убрался, жирный бабуин, – сквозь зубы процедила мать. – Вот же никчемная отрыжка общества!

            – А что, если это леший? – посмотрел вслед удаляющемуся ДТ Коля.

            – Не плети ерунду! – мать дернула его за плечо. – Какой он леший?

            – Сама говорила, – надулся Коля, – что леший может кем угодно обернуться, хоть лосем.

            – Обернуться может, а на тракторе ездить – нет.

            – Почему?

            – Он соляры запах не переносит.

            – Хватит трепаться! – не выдержал отец. – Торчим тут у всей деревни на виду, как тополь и два дуба на Плющихе! Айда в лес!

            – Интересно, кто тут тополь? – подозрительно спросила мать.

            – Известно кто, – отец отвернулся от них и устремился к лесу.

            – Сам ты дуб! – сплюнула вослед мать. – Кочерга тебе поперек! Падла купоросная!

            – Я же говорил, – громко прошептал Пашка, – что он падла. А он…

            – И ты падла! – мать щедро одарила Пашку оплеухой. – Вить, может, вернемся? – сказала громко. – Мы уже мокрые, как морские зюзики.

            – Куда мы теперь вернемся? Тогда нас сразу заподозрят! Хватит языки бить, пошли за грибами, так идем за грибами! Потерпите, недалеко уже. В лесу не так льет. За мной!

            – Витя, какой же ты бурдулек[10]! – любила мать по темноте своей всякие старые слова употреблять. – Пора бы уже уяснить: когда пытаешься с тремя копейками в Сочи слетать, то всегда получаешь по рогам!

            – Молчи, кекельба[11] драная! – отец считал себя человеком образованным.

            Так, громко переругиваясь, добрались до леса.

            – И еще, – мать остановилась перед стеной деревьев и повернулась к нам, – не вздумайте лешакаться!

            – Чего? – не понял Пашка.

            – Не поминайте в лесу лешего никогда, не лешукайтесь! Накличете на свою голову и я с вами как кур во щи попаду заедино. Меньше галдите, леший не любит шума в лесу. И не вздумайте свистеть, – погрозила кулаком, – придушу!

            – Но ты же говорила, что шум и свист нечистую силу отпугивает? – удивился я. – Почему же тогда не свистеть?

            – Не умничай, молод еще! – мать отписала мне тумака. – Для того и не свистеть, чтобы леший не обиделся. Хватит трепать языками, по грибы пришли! Куда рванули? – цепко ухватила нас с Пашкой за плечи, удерживая. – Вить, ты тоже постой.

            – Чего еще? – недовольно спросил отец.

            – Сетку дай и решето, – потребовала мать.

            Я послушно достал из мешка сеть, украденную отцом у приезжих рыбаков из райцентра. Мать накинула сеть на себя на манер плаща. На голову надела перевернутое решето, приговаривая:

            – Надеваю сито, чтоб быть грибами сытой.

            Отец молча покрутил пальцем у виска.

            – Помолимся Станиславу-грибовику, – строго сказала мать и затянула: – Святой Станислав, грибов нам послав. Сами едим, на другие глядим. Святой Станислав, грибов нам послав: полные лукошки и собаке и кошке. Дал Господь нам роток, дай Станислав гриба кусок. Стоит за мною стеной Станислав-грибовик с властью грибной. Святой Станислав…

            – Да хватит уже!!! – отец так заорал, что с листьев ближайших деревьев обрушились дождевые капли. – Поносил? Дай поносить другому! – потребовал он, срывая надетый на меня плащ ОЗК.

            – А я как? – обиженно поинтересовался я. – Голый буду?

            – Одень вот, – протянул мне свой промокший насквозь пиджак. – Ты же у нас закаленный, не замерзнешь.

            – Витя, какой же ты бесчувственный. Прямо как носорог! Он же замерзнет.

            – Чего это он замерзнет? Я с пиджака воду струхивал, тепло будет. Как говорится, дружба дружбой, а пиджачок врозь.

            – Только струхивать ты и умеешь, ни на что больше не годен!

            – Помолчи, не до тебя. Пусть крепится, как твой святой пионер Илларион.

            – Не трожь святого, падла! – мать погрозила кочергой.

            – Светлые святки – ноские куры, – пробормотал отец вместо ругательства. – Давайте уже грибы искать!!!

            Отец по лосиному вломился в лес. Мать плюнула через левое плечо, угодив Пашке на голову, и толкнула нас к деревьям:

            – Ищите! Но далеко не отходите, а то потеряетесь. И еще: грузди и рыжики не берите – под ними боровые хоронятся, да ими же и питаются. Еще заразу какую подхватите от них. И самое главное: если будете все правила соблюдать, себя в лесу вести правильно, то, глядишь, дадут Бог и святой Ленин, защитник коммунизма и податель социалистических благ, сжалится над вами, убогими, леший, не тронет.

            Мы начали искать грибы. В лесу было чуть теплее, но так же сыро: вода лилась не только с неба, но и с веток и листьев. Я быстро вымок. Мать бдительно следила за Пашкой.

            – Стой, балбес! – внезапно закричала она на весь лес. Даже в деревне, наверное, было слышно. – Там волчье лыко! Не подходи!

            Испуганный Пашка шарахнулся в сторону.

            – И туда не иди!

            – Почему?

            – Там волчьи ягоды!

            Потом… потом я увидел гриб: громадный крепкий боровик. Я подобрался поближе, открыл нож… Гриб вдруг гулко захохотал и кинулся наутек. Я от неожиданности плюхнулся задницей на покрытую мокрой листвой землю, ошарашенно глядя на то место, где только что красовался боровик. Хоть я и пионер, но рука сама потянулась перекреститься.

            – Что ты шумишь? – раздался слева крик матери. – Все грибы своим дурацким хохотом распугаешь, баран!

            – Это не я.

            – Головка от буя, – донесся справа голос отца. – Чего расселся, как удав на именинах? Пришел по грибы, так собирай грибы, а не спи на ходу!

            – Это гриб хохотал, – не особо надеясь, что родители мне поверят, сказал я.

            Слева сквозь ветки и кусты просунулась кочерга и щелкнула меня по голове.

            – Сухотка тебя раздери! Хватит придуриваться, не в военкомате, – сказала мать. – Вставай и собирай грибы. Не наберешь сегодня на жаренку – вздую! Вот прямо этой кочергой и вздую!

            Я нехотя поднялся с земли и опасливо стал высматривать грибы. На кочке стоял мой знакомец – боровик-хохотун. Я застыл, глядя на него. Казалось, он так же смотрел на меня. Но чем он мог смотреть? У грибов же нет глаз. Да и смеяться они не могут. Так себя успокаивая, я начал мелкими шажками подбираться к нему поближе. Гриб издевательски захохотал и не спеша начал отступать, ловко скользя среди кочек. Сзади послышался треск сучьев, я оглянулся… Мохнатая разлапистая фигура сшибла меня с ног и, тяжело усевшись сверху, начала душить.

            – Леший!!! – истошно заорал я, пытаясь отбиваться, но леший был сильнее.

            Нож я уронил при падении. Рука судорожно нащупала «счастливый» сучок в кармане. В глазах уже темнело от удушья и я ткнул выхваченным сучком в покрытое листьями и мхом лицо. Угодил в глаз – на меня брызнуло горячей кровью. А потом позади лешего возникла мать и, широко размахнувшись, врезала ему кочергой по затылку. Раздался мерзкий костяной хруст. Леший завалился на меня. Маска из листьев свалилась с лица… Мертвого отцовского лица.

            Я с трудом выбрался из-под трупа.

            – Как я его?! – гордо спросила мать. – А Витька не верил, что кочерга от лешего поможет.

            Голос у меня пропал, и я лишь молча тыкал пальцем вниз, указывая на труп.

            – Чего ты кривляешься, как клоун Клепа? – нахмурилась мать. – Что там?

            – Батя, – с трудом вытолкнул я застрявший в горле комковатый вязкий голос и снова указал на труп.

            Мать присмотрелась, потом присела возле тела, повернула его голову. Встала.

            – Пошутить хотел, придурок! – с отвращением плюнула на труп. – Доигрался, бурдулек образованный! Учти, – поигрывая кочергой, посмотрела на меня, – это ты своим сучком в глаз ему до мозга достал и убил. Я сзади не видела, что это Витька. В тюрьму ты сядешь!

            – Я не хочу в тюрьму! – я едва не заплакал.

            – Значит так, – деловито начала мать, – Витьку закапываем, а в понедельник всем говорим, что он в город поехал.

            – А машина?

            – Скажем, на попутке до трассы, а там на автобусе.

            – Вас же Троха видел…

            – И Троха и Явниха и Сазан, – мать покачала кочергой. – Ты думаешь, Сазон и Троха нам случайно встретились? – покачала перед моим лицом указательным пальцем. – Нет, нет и еще раз нет! Это был знак, это Провидение так указало нам на нечистых, классово чуждых, потомков сожительства падших ангелов и недостойных баб человеческих! Внешне они неотличимы от нас, нормальных людей, но мы-то знаем… Им цена: копейка в базарный день. Раньше таких называли «болтунами», «неопределившимися», «малефиками-зловредителями» и «пособниками» и всячески клеймили, а сейчас времена пошли помягче, вот и приходится самим все решать, выжигать скверну каленым железом из тех, кто поклоняется не социализму, а пережиткам мрачных эпох: мнимым, отсталым и ложным поганым богам, не поспевающим за мерным бегом прогрессивного времени, ставшими в наш атомный и космический век демонами.. Придется их навестить ночью, супостатов хитрости и бунта, чтобы не болтали…

            – Ты их убьешь?..

            – Не ори! Не я, а мы.

            – Мы?..

            – А ты как думал? Что моими руками весь жар загребешь? Надо помогать родителям. Пока бери Витькин нож и копай могилу. А я пойду: Пашку поищу…

            – И Пашку?.. – прошептал я.

            – Зависит от того, что он видел.

            Пока я копал отцу могилу ножом и палкой, наглый боровик надсмехался надо мной из-под дуба, но я уже не обращал на него внимания – страх перед матерью вытеснил все прочие страхи.

            – Я Пашку послала к выходу из леса, – будто привидение возникла рядом мать, – будет ждать нас там.

            – А мы?

            – А мы сейчас закопаем Витьку и пойдем домой: поужинаем и обсохнем. А как стемнеет…

            Меня передернула дрожь.

            – Плащ с него давай снимем, еще пригодится.

            Сняли плащ, я хотел положить на труп снятый с себя пиджак.

            – Ты чего? Оставь, вырастешь – будешь сам носить. Не новый же тебе покупать потом. И сучок из глаза забери. Он счастливый…

            Сняла с шеи убитого мешочек с травами:

            – Не пропадать же добру.

            Закопав тело, вышли из леса.

            – А где грибы? – удивился Пашка.

            – Нет еще грибов, – на ходу объяснила мать. – Рано пришли.

            – А папка где?

            – А папки с нами не было.

            – Как это не было? – брат от удивления даже остановился.

            – Не было. Он уехал.

            – Туда, куда крылатая птица не залетает. В город, в общем, поехал. Поэтому его с нами и не было. Виталий, скажи.

            – Не было, – не глядя Пашке в глаза, подтвердил я.

            – Как же не было, если он у меня зонтик взял?

            – Зонтик? – мать обернулась. – Павел, если ты зонтик потерял, растратчик криворукий, то имей смелость честно это признать, по-мужски, а не сваливай свою вину на других.

            – Но…

            – Замолчи, ерь мадагаскарский!!! – она погрозила кочергой. – А то вздую! Не перестанешь врать – тебе будут сниться змеи и кал у тебя станет зеленым! А сейчас замолчи и марш домой! Заманил нас в лес в такую слякоть, да еще и отца подло оговаривает. Бегом домой!

 

[1] ГАЗ-51 – советский среднетоннажный грузовой автомобиль грузоподъёмностью 2,5 т; наиболее массовая грузовая модель 1950 – 1970-х годов.

            Первые опытные образцы с индексом ГАЗ-51 были созданы перед Великой Отечественной войной, серийное производство развернуто с 1946 года. В 1955 году был освоен модернизированный ГАЗ-51А, производившийся до 1975 года. Было выпущено 3 481 033 экземпляра всех модификаций. https://ru.wikipedia.org/wiki/ГАЗ-51

[2] БОРЗ – аббревиатура, Без Особого Рода Занятий.

[3] Михаи́л Петро́вич Кирпоно́с (укр. Михайло Петрович Кирпонос; 12 января 1892, местечко Вертиевка, Черниговская губерния, Российская империя, ныне Нежинский район, Черниговская область, Украина – 20 сентября 1941, урочище Шумейково, Полтавская область, УССР, СССР) – советский военачальник, генерал-полковник (22 февраля 1941 года), Герой Советского Союза (21 марта 1940 года). https://ru.wikipedia.org/wiki/Кирпонос,_Михаил_Петрович

[4] Мене, мене, текел, упарсин (по-арамейски означает буквально «мина, мина, шекель и полмины»: меры веса), в церковнославянских текстах «мене, текел, фарес» – согласно ветхозаветной Книге пророка Даниила – слова, начертанные таинственной рукой на стене во время пира вавилонского царя Валтасара незадолго до падения Вавилона от рук Кира. Объяснение этого знамения вызвало затруднения у вавилонских мудрецов, однако их смог пояснить пророк Даниил: «Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел – ты взвешен на весах и найден очень лёгким; Перес – разделено царство твое и дано Мидянам и Персам» (Дан. 5:26-28).

В ту же ночь Валтасар был убит, и Вавилон перешёл под власть Персидской империи (Дан. 5:30). Вероятно, библейский рассказ основывается на реальных событиях, сопровождавших вступление персидской армии в Вавилон в ночь на 12 октября 539 до н. э. https://ru.wikipedia.org/wiki/Мене,_мене,_текел,_упарсин

[5] Леони́д Ильи́ч Бре́жнев (6 [19] декабря 1906, по другим данным, 19 декабря 1906 [1 января 1907], Каменское, Екатеринославская губерния, Российская империя – 10 ноября 1982, Заречье, Московская область, РСФСР, СССР) – советский государственный и партийный деятель, занимавший высшую руководящую должность в КПСС в течение 18 лет (с 1964 и до своей смерти в 1982 году), участник Великой Отечественной войны, участник Парада Победы на Красной площади 24 июня 1945 года (замполит сводного полка 4-го Украинского фронта).

            Председатель Президиума Верховного Совета СССР в 1960 – 1964 и 1977 – 1982 годах. Первый секретарь ЦК КПСС в 1964 – 1966 годах. Генеральный секретарь ЦК КПСС с 1966 по 1982 год. Председатель Бюро ЦК КПСС по РСФСР с 1964 по 1966 год.

            Депутат Совета Союза Верховного Совета СССР от Днепропетровской области (3-й созыв, 1950 – 1954), Казахской ССР (4-й созыв, 1954 – 1958), Куйбышевской области (5-й созыв, 1958 – 1962) и Москвы (6 –10-е созывы, 1962 – 1982). В 1974 – 1977 годах – член Президиума Верховного Совета СССР. Маршал Советского Союза (1976).

            Герой Социалистического Труда (1961) и четырежды Герой Советского Союза (1966, 1976, 1978, 1981). Лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1973) и Ленинской премии по литературе (1979). В 1978 году награждён орденом «Победа» (в 1989 году это награждение как противоречащее статуту ордена отменено указом за подписью Председателя Верховного Совета СССР М. С. Горбачёва). Всего Брежнев имел 117 советских и иностранных государственных наград.

            Период правления Брежнева часто называют «Брежневским застоем»: несмотря на положительные явления в экономике первых лет, в этот период наблюдалась постепенная стагнация, усиление товарного дефицита, рост смертности и алкоголизация населения, массовые беспорядки, теракты и угоны. Также было усилено давление на другие соцалистические страны (в частности, военное подавление мирной демонстрации в Праге (1968) и Афганская война (1979 – 1989)), травля интеллигенции (в частности вынужденная эмиграция из Ленинграда Иосифа Бродского и Михаила Шемякина, высылка А. Солженицына (1974) и ссылка академика А. Сахарова). Тем не менее, по результатам опроса общественного мнения, проведённого в 2013 году «Левада-Центром», Брежнев признан лучшим главой государства в СССР в XX веке. https://ru.wikipedia.org/wiki/Брежнев,_Леонид_Ильич

[6] Святая Агафья считалась покровительницей коров, поэтому и заботу к кормилице в этот день проявляли особую. У коров начинаются отёлы. Приговаривали: «Пригрей солнышко, и нашей коровушке бока! Не опростай хлева, поставь на ноги телкá!».

            Чтобы стельная корова принесла телушку (не бычка), хозяйка шла доить её в последний раз «верхом» на сковороднике. После дойки она поджигала на сковороде вересковые ветки и пахучие колючие травы: чертополох, осот – и дымом, чадом очищала хлев.

            Существовало поверье, что в этот день из лесу выходят лихорадки-лихоманки, в деревни пробирается Коровья смерть – это нечистая сила в образе уродливой старухи с граблями в руках, в котомке которой водятся болезни. По старинному поверью, она никогда сама в село не приходит, а непременно завозится кем-либо из заезжих, или проезжих, людей. Совершенное осенью «опахиванье» деревни отгоняет это чудище от огражденного выполнением упомянутой обрядности места; и старуха бегает всю зиму по лесным дебрям, скитается по болотам да по оврагам. Но это продолжается только до той поры, покуда февраль не обогреет солнышком животине бока. Тогда-то лиходейка и подбирается к сёлам, высматривает: нет ли где-нибудь отпертого хлева.

            В этот день (иногда на Власия) по случаю падежа скота или для предотвращения его совершали обряд опахивания для отгона Коровьей смерти. Для этого выбиралась «повещалка», которая повещала по всем домам: «Пора унять лихость коровью!». Женщины омывали руки водой и утирали их рушником, который носила повещалка. Затем повещалка приказывала мужскому полу «не выходить из избы ради беды великия». Ночью повещалка с воплем: «Ай! Ай!» била в сковороду и выходила из села. За ней шли женщины с ухватами, помелками, серпами и дубинами. Повещалка, сбросивала с себя рубаху, произносила с неистовством клятву на Коровью смерть. Повещалке (или вдове) одевали хомут, подвозили соху и запрягали. Затем, с зажжёнными лучинами трижды опахивали селение «межеводной» бороздой. Во время опахивания в южной части Руси выкрикивали: «Смерть, смерь коровья – не губи нашу скотину; мы зароем тебя с кошкой, собакой и кочетом в землю!» Женщины следуют за повещалкой на помелах в одних рубашках с распущенными волосами.

            Горе тому, кто во время шествия попадется навстречу, будь то животное или человек. Его били палками без пощады, предполагая, что в его образе скрывается Коровья смерть. Когда-то в старину, попавшихся навстречу убивали насмерть. Иных женщин заподозренных в злом умысле, завязывали в мешок с кошкой и петухом, а затем зарывали в землю или топили. https://ru.wikipedia.org/wiki/Агафья_Коровница

[7] Параске́ва Пя́тница – мифологизированный образ в народной православной традиции славян, основанный на персонификации пятницы как дня недели и культе обобщённого образа святой Параскевы. По мнению ряда исследователей, на Параскеву Пятницу были перенесены некоторые признаки и функции главного женского божества восточнославянского пантеона – Мокоши: связь с женскими работами (прядением, шитьём и др.), с браком и деторождением, с земной влагой. Также соотносится с Богородицей, Неделей (воскресеньем) и святой Анастасией. https://ru.wikipedia.org/wiki/Параскева_Пятница

[8] Согласно Уложения 1845 года клеймом КАТ клеймили каторжников.

[9] Кила (санскр. kila; тиб. Вайли phur ba; "кол" или "гвоздь") – ритуальный кинжал или кол, обычно с рукоятью в виде трёх голов гневного божества и трёхгранным клинком, вероятно, предназначенный для совершения обрядов лечения и других таинств шаманизма. Предмет берёт своё происхождение ещё с ведической эпохи (возможно, и доведической), но позже нашёл предназначение в контексте тибетских версий буддизма и тантры.

            В контексте тибетского буддизма Пхур-Бу (от тибет. «колышек» или «гвоздь») – ритуальный кинжал, используют для изгнания злых духов. Рукоятку кинжала с трёхгранным клинком увенчивает лошадиная голова свирепого охранительного тибетского божества Хаягривы. Пхур-Бу также украшают «узлами» бессмертия, головой макары – чудовища с туловищем крокодила – и сплетшимися змеями. Ритуальный кинжал используется для заклинания и истребления демонов следующим образом: заклинатели наносят им колющие удары, повторяя основную мантру «хум», материальным воплощением которой является данный кинжал.

            Пхурба символизирует разрушение всех концепций и привязанности к собственному «я», а также представлений об иллюзорности реального мира. В некоторых специальных ритуалах тантрического Буддизма пхурба используется в качестве оружия для подчинения сил, противоборствующих учению. С помощью пхурбы практикующий йогин буквально пригвождает к земле их символические образы. https://ru.wikipedia.org/wiki/Пхурба

[10] Бурдулек – человек с лишним весом, жирный, толстый.

[11] Кекельба, как известно всякому образованному человеку, – это такая африканская трава.