Alterlit

Лотофаги (3)

11 августа

На прикроватной тумбочке пикнули часики. Илья захотел и не смог перевернуться на другой бок и тогда понял, что отдавил руку. Это его разбудило. В мятой одежде, он лежал на кровати бок о бок с Кристиной в её сторожке. Включенный старый телевизор транслировал белый шум. Рассветный час сбывался за окнами.
Илья привстал — рука плетью упала на пол. Кристина потянула одеяло на себя, уткнулась лицом в подушку. Минуту Илья сонно щурил глаза, высматривая очертания предметов в полумгле крохотной комнаты. Действующей рукой он нащупал на полу сигареты и зажигалку, закурил. Затем поднялся и, шатаясь, пошёл к двери. В соседней комнате на полу, на двух составленных креслах и раскладушке спали дети: всегда хмурый Милан, заводная темноокая пятиклашка Злата, крикливая Лизка. Неосторожно распахнув дверь, Илья разбудил мальчика — он молча поднялся, перенёс постель ближе к стене. Илья вывалился на улицу, обогнул домик, возле компостной ямы нагнулся и его вырвало чем-то клейким. Рука заныла от прихлынувшей крови.
Напоенный полночной свежестью ветер трогал ветви садовых деревьев, шевелил побеги пырея возле заборов, клонил затяжелевшие от росы бутоны цветов на ухоженных грядках.
Отплевавшись, Илья поплёлся домой. Нужно озаботиться похмельной лихорадкой, которая, как он знал, попортит ему наступающий день. Дома, припрятанные, лежали кое-какие деньги, и теперь ему взбрело в голову проверить, целы ли они. Придя, он разыскал в серванте книгу, куда в толщу бумаги заложил с вечера оставшиеся сто рублей, раскрыл её и понёс с собою. Несколько раз повторил вслух название — книга называлась «Девяностые годы». На мягкой обложке были нарисованы уставшие крестьяне в широкополых шляпах: один, с голым торсом, стоя, пил из кувшина; второй дремал, опершись на лопату.
Положив роман под подушку, Илья завалился спать и скоро по дому разнёсся его смрадный храп.

Наталья Игоревна того только и дожидалась. Накинув халат, она аккуратно выбралась из кровати и вышла в кухню: надо было согреть и упаковать обед. Сегодня её смена. Она дежурила на КПП фанерной фабрики, сутки через трое.
Повинуясь привычке, она закружилась в давно и хорошо заученном танце: во-первых, умыться и сготовить завтрак, затем убрать в пакет постиранную сменную одежду, разогреть съестное и наполнить термосы. Управляясь с делами, Наталья Игоревна отмечала, что чувствует себя отдохнувшей и готова следующие сутки работать усердно и добросовестно, чего давно уже не бывало с ней.
Перекусив, она достала из погреба срезанные вчера грибы. За ночь они подсохли, кожица сделалась мягче, запах истончился, но не исчез, так что в груди защемило от приятных воспоминаний. Если уже запах производил столь дивный эффект на неё, то как скажется вкус?
Чтобы совсем размочить мякотку, Наталья Игоревна потушила грибы с овощами, а затем прокрутила их в мясорубке. По вкусу получившийся соус напоминал какую-то экзотическую дальневосточную приправу — вкусно, но ничего сверхъестественного. Упаковав всё в термосы и пластик, Наталья Игоревна взяла ключи от гагаринской квартиры и отправилась на работу.

В 6:10 Юлька выехала на МКАД. Просторные улицы ещё не успели заполниться транспортом, и она медленно, наслаждаясь, катила по малолюдной Москве. На шоссе прибавила газу, и уже скоро за окном, перерытые техникой, открылись поля с заборами недостроев, а вдоль обочин замелькали жиденькие косы берёз да потемневшие от времени избы. И сразу стал омерзительным говор кривляющихся радиодиджеев. Юлька выключила магнитолу, опустила боковое стекло, и ушла в дневники памяти.
Двадцать шесть лет назад она обрелась в теле мальчика и получила мужское имя — Юрий. Детство проходило в тихом приуральском городишке, где разные люди, выходя поутру из квартиры, через час могут запросто встретиться на работе, потому что большая часть населения пригвождена судьбой к одному гигантскому предприятию. Таким предприятием в родном Краснокамске был целлюлозно-бумажный комбинат. С ранних лет, мать Юрки — тихое, но своенравное существо — работала на нём в должности аппаратчика химводоочистки. Здесь же она встретила мужа, у которого в год распада СССР нашли уже развившуюся опухоль в лёгких. Взрослел Юрка без отца. Мать, сделавшись вдовой, ударилась в веру, задвинула куда подальше наивные мечты о лучшей доле и потеряла остатки женственности, да и вообще, как казалось, интерес ко всему на свете, и только во имя сына продолжала отбывать номер среди живых. Впрочем, и сын очень скоро сделался заложником её экзальтированной религиозности: весь быт мать устраивала так, чтобы отгородиться от внешних тревог и предотвратить всякую неожиданность и ради этого неустанно придумывала, а затем вплетала в кружево их повседневности самые невероятные системы предписаний и ритуалов.
К примеру, мать объявляла, что им совершенно необходим плоский телевизор вполстены. Она брала бумагу и карандаш, звала сына, усаживала его возле себя и диктовала, какие траты и на какой срок в их семейной казне следует сократить или искоренить. Памятка пришпиливалась к дверце шкафа и её положения неукоснительно соблюдались до обозначенной даты. Но весь абсурд замысла вскрывался лишь тогда, когда только что купленный телевизор вешали на стену. Мать писала очередной регламент и в нём запрещала его включать до и после определённого часа, как будто ограничения, связанные с покупкой, и были смыслом покупки. Порой на шкафу висело около дюжины самых странных инструкций.
За любым нарушением следовала репрессивная достоевщина: вначале устраивалось дознание на тему того, что именно заставило Юрку преступить родительские заветы; далее путём перехода от политики гневных упрёков к пренебрежительному молчанию осуществлялся сам факт наказания, а завершалось всё совместной молитвой или поднадзорной беседой с батюшкой в местной церкви.
Плоды экзотичного воспитания имеют специфический вкус. С детства Юрка привык с особым трепетом относиться к всевозможным догматам, приказам и нравоучениям: вступая в диалог, он всегда неосознанно ставил себя в подчинённое положение, и ещё ему казалось, что любое устремление к цели непременно означает страдание. При этом удивительным образом он рос открытым, светлым ребёнком. По причине вынужденного многолетнего пребывания в двух параллельных средах, — в школе и дома — он, гибкий как молодое деревце, рано выучился принимать жизнь в самых разных её обличиях. Да, он видел щедроты внешней действительности и, сравнивая её с квартирой, понимал всю нелепость заведённых у них порядков, однако он видел и то, что в этой квартире прозябает родная душа, тогда как насыщенный соблазнами город вполне бесчувствен и грозит проглотить его без остатка. Со временем, глядя на мать, Юрка всё более убеждался, что её своенравность имеет корнем серьёзное психическое расстройство, но с тем всё настойчивее заявляла о себе и мысль, что у него нет никого ближе её, и значит он, любящий сын, должен озаботиться врачеванием. Так, в надежде остановить прогрессирующее безумие матери, Юрка выработал «Доктрину спасения», она состояла из трёх пунктов:

1.) Дабы не расстраивать мать, я обещаю свято блюсти устанавливаемые правила, ибо каждая новая причуда позволяет ей мириться с несовершенством бытия;
2.) В то же время нельзя забывать, что за окнами действует город, населённый здоровыми, жизнелюбивыми людьми. И, поскольку я её сын, я могу служить посредником между городом и квартирой;
3.) Поэтому я обещаю употребить весь свой ум, свои таланты и недостатки на то, чтобы привнести краски мира в наш склеп, и тем самым обратить тщательно выстраиваемые ею бумажные стены в ворох пустых формуляров.

Изложив «Доктрину...» в письменном виде, он спрятал листок под подушку и по утрам, как символ веры, проговаривал её вслух, а, приходя в школу, сейчас же старался претворить в словах и поступках.
Прежде, хотя и мечталось ему стать точкой узлования коллективной заботы, он словно бы исполнял чье-то злое воление, всегда отстоя в стороне от толчеи и гомона человечьей толпы. Теперь же у него появилась ясная цель и, он схватился на том, чтобы так или иначе войти в круг одноклассников, дабы при их участии вернуть матери радость существования. Замеченное всеми, это стремление стать своим, мгновенно в глазах окружающих превратило Юрку в шута с придурковатыми мотивами и убеждениями. Но он легко принял и эту роль — лишь бы не отвергали.
Новые друзья звали его на вписки, в клубы и на прогулки. А он в свою очередь раз или два в неделю (чаще мать запрещала) зазывал их к себе, отчего уже вскоре каждый в их компании знал, что «у юркиной матери большие беды с башкой». Над ним стали посмеиваться, порою даже довольно грубо. Но Юрка считал, что раз уж доходит до грубостей, то он в шаге от цели, ведь путь к любой цели неизбежно несёт с собой пытку. И он служил идолу дружбы всё более пышные мессы, так что ничем хорошим это в принципе не могло кончиться.
Это случилось на выходные, когда вся компания собралась за городом по случаю вымышленного праздника. К вечеру сошлось одиннадцать человек парней, все крепко набрались коктейлями, жгли костёр на дворе, орали песни.
Пределы их пьяной удали устанавливали двое: командиром и предводителем считался наследник местного олигарха, владельца дома, — Матвей, но в действительности всем заправлял Толян, или Томас, как его называли в школе. К утру в угаре чванливого пустословия между Томасом и Матвеем завязался спор. Первый называл себя магом и твердил, что одним мановением рук способен обратить Юрку в женщину, на что второй отвечал глупым смехом, полагая сие невозможным.
К слову, перейдя в средние классы, Юрка, — ещё недавно худой и нескладный подросток, — превратился в женоподобного юношу с правильными чертами лица и мягкими манерами. Томас обвинил его в воровстве, завёл в туалет и произнёс длинное заклинанье о том, что путь к искуплению вины лежит через преображение своей сущности, а в довесок к словам провёл несколько точных ударов в скулу. Никто во всей школе не подверг бы сомнению оккультные знания Томаса — тем сильнее отразилась ярость во взгляде его чёрных глаз, когда заклинание не подействовало. Опечалившись нежданной потерей способностей, Томас приложил невероятное хладнокровие и упорство, дабы не уронить высокого звания, и к утру ему, наконец, удалось прогнуть под себя волю Юрки, а заодно с ней и законы физиологии.
Домой Юрка возвратился уже совсем другим человеком. Он не мог поверить в случившееся. Он словно оказался за глухой стеной и все слова и действия, направленные к нему, как будто прилетали издалека. Неужели опасения матери о людях — не пустое проявление болезни? Наутро в школе никто не подал ему руки. На переменах одноклассники толпились возле него и, хотя с ним никто не разговаривал, Юрка понимал, что грубые смешки и перешёптывания, разносящиеся по классу, нацелены на него. После школы ему на спину наплевали и каждый почёл за долг толкнуть или обматерить его. Тогда Юрка сделал новое, ещё более мучительное открытие — он ненормален! Он был как мать! А иначе, отчего к нему все так относятся? Он женщина — вот он кто! И Юрка решил, что родился не в том теле, и значит должен сменить пол. Но как тогда жить в родном городе? Кто примет его таким? Как сам он посмотрит в глаза матери?
Прежде далёкий от всяких идеологий, теперь Юрка был вынужден определиться. На одну чашку весов он положил матрёшки и кокошники, мать, долг, нищету, безвестность и постоянный «ответ Западу»; на другую — джинсы и микки-мауса, науку, деньги, мужеложников, вечное одиночество, и всё это под соусом фальшивого праздника. Предлагаемый выбор требовал серьёзного обдумывания или хотя бы здравого суждения со стороны, совета.
Так как общество сверстников отныне сделалось недосягаемым, он с отчаянием распятого прыгнул в интернет-сети. Интернет казался параллельным миром, казался добрее, терпимее и принимал в свой тихий чертог всех, кого отторгала улица. В интернете был бог. А в мире Бога не было. Куда бы не заносило Юрку в долгие часы странствий по сайтам и поисковикам, он везде мог наблюдать его лик, и сам скоро превратился в служителя этого бога — бога-крестоносца, паука мировой паутины.
Сетевой бог обретался в трёх испостасях: в науке, в деньгах и в культе телесного. Наука шептала, что зло жизни состоит в том, чтобы мучиться высокими идеями, тогда как свет истины есть биохимические процессы в мозге, но что можно достичь истины, если свалить из поганой рашки. Деньги указывали, что зло есть только отсутствие денег, известности и эгоизма, но зла можно избежать, укатив из рашки. Дух тела, являвшийся ему в порно-роликах, где стройные, почти осязаемые тела сплетались в невероятных узлах, вразумлял: смотри! вот оно действительное счастье, счастье комфорта и наслаждений, а выше и глубже ничего нет. Правда это счастье не для тебя, если ты обитатель вонючей рашки. От безысходности Юрка принял сетевого кумира и уверовал в него даже до фанатизма, уверовал столь искренне, что и к жертве, принесённой им во славу бога-паука, никак не клеился ярлычок жертвы.

Получив аттестат, Юрка списался на интернет-форуме с благодетельствующим педерастом и тот, узнав об успехах Юрки в учёбе, помог ему устроиться журналистом в столичное оппозиционное издание. Тогда-то, твёрдо решив начать жизнь заново, Юрка и перебрался в Москву.
Благодетель рассказал любовнику, как и что тот должен делать, чтобы осуществить трансгендерный переход. Переход совершался в четыре шага: вначале, через постель сочувствующего врача, Юрка добыл справку о психическом здоровье, затем обзавёлся документами, необходимыми для покупки спецпрепаратов в аптеке, потом было несколько косметических операций по вживлению имплантов в грудь и губы, и, наконец, полтора года спустя, Юрка поменял паспорт, после чего с болезненным рвением начал подражать девушкам в действиях и суждениях. Процесс был столь долгим, затейливым и трудоёмким, что сам по себе создал все предпосылки к проявлению и укреплению женских черт характера: любви к капризам, дотошности, изяществу и чувственной экзальтации. Юрка пил таблетки и верил, что это они приближают его к чаемому образу, тогда как подлинной причиной изменений были проводимые манипуляции; совершённый им выбор. Отказываясь от личной свободы и вверяясь россказням о биохимических процессах в мозге, он всё больше запутывался в себе.
Не погибни Юрка теперь, так легко и глупо, позже, размышляя о том, что с ним произошло, он обязательно пришёл бы к выводу, что отважился на переход лишь постольку, поскольку душевная травма требовала от него какой-нибудь реакции о случившемся, а в тех информационных поветриях, чьим дыханием сегодня и создаётся самость человека, его реакцией могло стать только одно решение — сменить пол.

К восьми часам Юлька проехала Можайск, в половине девятого остановилась на трассе возле палаточного лагеря, желая сделать серию снимков.
Вереница фур вызмеилась на несколько километров и у истока её уже, гулкая, бурлила толпа. Особняком приснастился пазик с силовиками — на зевающих лицах было написано, что они дежурят здесь сутками. В поле, возле костров и палаток кучкой размещались машины тех, кто прибывал поддержать протестующих. Группа в сорок-пятьдесят человек денно и нощно стояла на дороге, воюя с водителями большегрузов, которые все хотели так или этак проскочить пробку.
Юлька оставила свою малолитражку на развилке и, прихватив фотоаппарат, вошла в лагерь. Щёлкая кнопкой, уловляла граждан в героических позах: теснящие дальнобойщиков, поющие под гитару или прихлёбывающие горячий чай, который бесплатно раздавали волонтёры некоммерческих организаций, они были по-детски наивны в своём мнимом единстве. И, глядя на их лица, казалось, что все здесь честные, умные люди, охранители природы и истины. Словом, это был уже хороший задел для статьи.
Довольная собой, Юлька поехала в Гагарин. В назначенный час она позвонила хозяйке жилья. Хозяйка представилась на авито Натальей Игоревной, и подтвердила, что будет ждать в центре, на городской площади.
Наталья Игоревна, приняла пост, впустила смену, затем проводила ночную и теперь отпросилась у напарника на полчаса в город — отдать ключи квартирантке. С Юлькой они встретились возле здания администрации. Разыскать друг друга в уездном Гагарине не составило большого труда.
— Доброе утро! — Наталья Игоревна, подойдя к машине, легонько постучала по крыше.
Юлька опустила стекло:
— Здравствуйте!.. Нам с вами отсюда как лучше: на машине или можно прямо пешком?
— Здесь недалеко вообще-то, но лучше, конечно, на машине...
Юлька указала на соседнее кресло:
— Садитесь! Как поедем?
— Сначала прямо, по проспекту, а потом налево, я покажу...
Когда машина тронулась, Наталья Игоревна спросила ласково:
— Вы к нам в гости или по делу?
— Я по работе вообще. Насчёт протестов...
— Ой, да! — согласилась Наталья Игоревна — Эта свалка... Додуматься же надо — мусор в заповеднике сваливать! А вы инспектор какой-нибудь?
— Ну, почти... — заулыбалась Юлька — Я — журналист.
— Ой, напишите про них, пускай все знают. До Путина дойдёт, может хоть он за нас заступится.
— На Путина надеяться, знаете...
— А на кого ж нам ещё надеяться-то?.. Вот там налево, за светофором.
Машина встала на перекрёстке. Помолчали. Наталья Игоревна с интересом смотрела на профиль девушки, что-то казалось в ней странным.
— Часто вам в командировки приходится ездить?
— Бывает иногда.
— И муж не жалуется?
— Хм! Если бы он был — хмыкнула Юлька.
— Ох-х... — удручённая, по-женски вздохнула Наталья Игоревна, — Во-от к тому дому поворачивайте... Второй подъезд...
Она указала на кирпичную пятиэтажку с мозаикой на торце. Мозаика отразила кадр известной всему миру хроники — хроники первого удавшегося полёта человека в космос. Юрий Гагарин в скафандре с буквами СССР, улыбаясь, глядел со стены куда-то в небеса, а выше над его шлемом взмывала в звёздное небо ракета. Внизу была надпись: «12 апреля 1961 года». Машина встала под липами, против детской площадки. Продолжая праздную болтовню, Юлька и Евхаритская поднялись на этаж. Наталья Игоревна отперла и толкнула дверь перед гостьей. Взгляду открылась однокомнатная малосемейка со старой мебелью и пожелтевшими обоями. В квартире было убрано, но сама скудная обстановка говорила о нерадивости хозяина. Прежде здесь жил Илья.
Сняв кроссовки, Юлька вошла в комнату, огляделась... Пустая кухня, всё убранство которой — древняя газовая плита в две конфорки, тарахтящий холодильник да пошарпанный гарнитур; в спальне — продавленный диван, белые занавески, низкие потолки, подгнивший паркет, старый секретер, а на нём — телевизор «Hitachi»; кладовка в стене и совмещённый санузел.
— Угу... угу... — кивала Юлька, обходя комнаты — А горячая вода у вас?.. А! Водонагреватель — вижу!..
Они вернулись в кухню. Наталья Игоревна отпахнула дверцу антресоли:
— Вот здесь кружки, тарелки, ложки, всё есть... Электрический чайник, фильтр для воды. Правда там уже менять надо. Вот тут сахар остался... Тараканов у нас нет, чистенько...
— Угу... угу... — кивала Юлька.
— Вот здесь ведро для мусора... В общем, всё как обычно. Хлебница — вот...
Наталья Игоревна пихнула балконную дверь, вышла на воздух. Юлька последовала за ней. — Тут можно курить, если вы... Только окурки, пожалуйста, не бросайте вниз, а то, знаете, у нас такой случай был...
— Я не буду, не волнуйтесь.
Юлька изучала пространство, открывшееся глазу. Внизу за детской площадкой пролегла дорога в две полосы, а за ней блестели под солнцем крыши домов частного сектора. Слышались далёкие жужжания мотокос да крики птиц над деревьями. Юльке всё нравилось. Она вынула и вручила хозяйке деньги, вышла её проводить.
— Я сама сейчас в саду. В городе меня нет. Так что беспокоить вас некому. Загляну потом уже, когда собираться будете... Только у меня к вам просьба одна: если кто-то придёт и станет расспрашивать про меня или про сына про моего, вы скажите, мол, я ничего не знаю, где и кто... А то, бывало, таскались сюда всякие дружки Ильи моего...
— Я в таких случаях сразу ментов вызываю...
— Да нет, вы не переживайте! Всё будет нормально! — засмеялась Наталья Игоревна — Это я та-ак, на всякий случай. Не пугайтесь.
— Я понимаю.
— Ну-у, тогда всё. Вот ключ. Я пошла.

  • 4
    3

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.