Эра

На закате лет Льва Николаевича Толстого частенько посещало дурное настроение. Не было покоя душе его. А всё потому, что разочаровался Лев Николаевич в господском начале и стал активно симпатизировать крестьянству. Психологическое нездоровье писателя заметно прогрессировало и стало настоящей угрозой для родных и близких. Вспышки внезапного гнева ошибочно списывались домочадцами на преклонный возраст писателя. «Бог с ним, пускай побеснуется, — наивно думала супруга Софья Андреевна. — Раньше отпускало, может и сейчас отойдёт». Но дело оказалось нешуточным — мятежный граф вконец ополоумел и обнаглел донельзя.

В тот январский день Лев Николаевич нервно прохаживался по залу, размышляя о достижениях и тайнах астрономии. Повод был. Неделю назад усадьбу графа посетили столичные учёные Ганский и Стефаник. Астрономы по секрету рассказали Толстому о предстоящем солнечном затмении и его разрушительном действии на психику людей. В тайной беседе они поведали Толстому, что в ближайшее затмение нужно всенепременно поймать бобра и поцеловать его в жопу. На логичный вопрос Льва Николаевича «зачем» , визитёры в один голос заявили, что это страшная тайна, и они не могут вот так, безапелляционно, выложить все карты в руки графа — слишком уж тема щекотливая.

Граф смекнул, что для продолжения разговора придётся слегка обезжириться и торжественно вручил каждому из учёных по пятьдесят рубчиков. Перебивая друг друга, Ганский и Стефанек затараторили о неминуемом сумасшествии Льва Николаевича. Если он, конечно, не послушает их их рекомендаций. Для верности они разложили на столе карту звёздного неба и свои расчёты. По расчётам с предстоящим затмением начнётся эра Зловонного Бобра. Новая эра. Ознаменуется она тем, что государство российское ждёт полнейший переворот. Гении в дураков непролазных превратятся. Дураки ещё глупей станут. Про государство и царя — батюшку говорить страшно. Смута грядёт. Люди придут к власти тревожные. Бобёр он и есть бобёр. Гадкий зверь. Посему, Лев Николаевич, лови бобра и целуй его в жопу. Авось пронесёт.

— Какой ещё бобёр! Вертайте сотню обратно, козлы, бл@ть!! — внезапно пришёл в бешенство Толстой, схватил стоявший в углу дежурный дубец и погнал гостей прочь.

— Я вам сука, бобра покажу, звездочёты @баные!!
Гости оказались проворными. И к тому же весьма.
— Сам пииидааараас!! Х@йло бородатоеееее!! — послышалось через минуту из соседней деревни.

После этого возмутительного случая Толстой целую неделю пребывал в непонятном волнении. «А вдруг и правда Зловонный Бобёр придёт, и я совсем дураком сделаюсь?» — терзала его навязчивая мысль. Эта мысль метались по черепушке писателя, как обезумевший чёрт по тесной табакерке. «А вдруг и правда?» — не отпускала она графа. В итоге, поднатужившись, чёрт всё-таки вырвался наружу и материализовался.

— Пора. Сегодня затмение, — произнёс Лев Николаевич, скривил лицо, и сермяжно, без сантиментов, ударил ногой задремавшую супругу.

— Лёвушка, ты что? — вскочила с софы растрёпанная Софья Андреевна. — Только прилегла, а ты опять безобразия вытворять выдумал.

— Что разлеглась, тварь!!! Вели Осипу закладывать. На бобра пойдём.
— грозно повелел Толстой и почесал бороду.

Из бороды в разные стороны полетели желтоватые хлопья и какие-то полудохлые жуки.
«Какой бобёр?» — подумала Софья Андреевна, но перечить не стала, потому как знала, что всё закончится как обычно — дракой. Поправив на затылки седые породистые завитушки, она быстренько выбежала прочь.
В коридоре графиня наткнулась на горничную Дашку. Та лежала на полу и наяривала себе мерлушку гладко отшлифованным деревянным предметом. Предмет категорически напомнил Софье Андреевне крестьянина Ефима Смешнова.

— Силён был, Ефим!!! Ох, силён, — тяжёлым выдохом вырвалось из графини. Софья Андреевна закатила глаза и на миг ушла в истому. Дряблые груди заиграли волнами.
Дашка от неожиданности вскрикнула и спрятала за спину греховный инструмент.
— От, тоже бл@дина! Всё туда же. Осипа не видела? — строго обратилась к Дашке, с трудом отошедшая от сладких воспоминаний, графиня.
— Нет. Не видела. Может баню топит, — робко отозвалась горничная.
— Спасу от графа нашего батюшки нет!! В мыслях весь, — пожаловалась графиня, покрасневшей как жопа бабуина Дашке. — Крестьян и астрономов почитает, а царя-батюшку ни во что не ставит. Гавно царь у нас, говорит. Малоумный гусар и гавно!
— Что полюбил крестьян — святая истина! Не далее как третьего пожелал меня поиметь в ухо, — неожиданно осмелела и разоткровенничалась Дашка. — Так и говорит: «Подь суды Дарья, я тебя буду в ухо @бть!» «Как же так, Лев Николаевич»? — Говорю ему.- «Нечто больше некуда, как в ухо»? А он: " Поговори мне. Сказал в ухо — значит в ухо«. И поимел.
— Вот скот! Тьфу! — возмутилась Софья Андреевна, грязно выругалась, накинула шубку и вышла во двор.

***
Осип встряхнул вожжи, слегка ударив ими по крупу лошади. Лошадь всхрапнула, своенравно вскинула голову и понесла. Сани легко заскользили по снегу.
— Эх, Лев Николаевич, уж больно дело хлопотное — бобра ловить. Да и к чему никак в толк не возьму. Сдался нам, бобёр этот? — удивлялся Осип.
— Тебе, Осип, много знать и не надо. Гони быстрее. Надо до затмения дело справить, — зло огрызнулся граф.
Осип плюнул, ощерился и со всей дури ударил лошадь кнутом.
— Пошла!!!!
Всю дорогу Толстой кутал ноги в расстеленных на санях шкурах и что-то мычал себе под нос. Осип, пытаясь угодить графу, залихватски затянул:

«Что не соколы крылаты
Чуют солнечный восход —
Царя белого казаки
Собираются в поход.
Как задумал князь Кутузов
Со дружиною своей:
«Как бы нам, братцы казаки,
Нам турецкий город взять?»
Тут казаки в черных бурках;
Они строят свой завал,
Они строят, поспешают —
Турка в гости к себе ждут
ААААА БЛЯЯЯЯЯЯЯ!!!! Турки в гости к себе ждууууут!!»

Толстой от финального аккорда не на шутку испугался, подскочил и что есть мочи ударил кулаком по голове Осипа.
— Да ты одурел что ли, псина!!! Это же надо быть таким бараном!! Сука, чтоб ты сдох!!!

Осип тут же замолк и загрустил. Оставшийся путь граф и крестьянин не перемолвились ни словом.
Спустя полчаса охотники на бобров прибыли на место. Осип привязал вожжи к дереву, деловито взял топор, бечёвку, здоровенный капкан, и побрёл по глубоким сугробам. По дороге он с трёх ударов завалил молодую берёзу, отрубил ветки и затащил её на покрывшуюся льдом реку. Граф нехотя слез с саней, снял штаны, задрал тулуп и принялся срать. Лошадь от невыносимого смрада зафыркала и замотала головой. Пока Лев Николаевич справлял нужду, Осип вырубил здоровую прорубь, засунул берёзу с прикрепленным на неё бечёвкой капканом и присел на корточки.

— Осип, поторопись. У нас полчаса только есть, — прокряхтел Толстой и посмотрел на небо. Небо было абсолютно чистым.
Минут через пять, в момент, когда граф вытирал себе жопу снегом, со стороны реки раздался душераздирающий вопль:
— Деееееемооооооон!!!! Деееемооон!!!
Осип бежал от реки как рысак. Его преследовало какое-то существо. Приглядевшись, граф разглядел в существе огромного чёрного каймана. На лбу писателя выступила испарина.

— Крокодил!!! Как???— только и смог промолвить Толстой.
Кайман быстро догнал Осипа, схватил его и потащил обратно к реке. Осип отчаянно отбивался и истерически вопил, но силы были неравны и несколько мгновений спустя его тело скрылось в проруби.
Толстой мигом натянул штаны, подбежал к дереву, отвязал вожжи и ловко запрыгнул в сани.
— Даааавай!!! Выносиииии!!!!- дико заорал он.

Лошадь от этого звериного рыка подпрыгнула и помчала, погоняемая одуревшим от страха графом.
В это время на Солнце медленно надвигалось что-то чёрное. Солнце постепенно теряло привычно круглый вид, и вскоре превратилось узенький яркий серпик. Еще несколько мгновений спустя оно исчезло, и день внезапно превратился в ночь. На потемневшим небе зажглись яркие звёзды, которые и осветили путь лошадке, усердно тащащей за собой сани, с обезумевшим от ужаса графом.

Через десять месяцев Лев Николаевич уйдёт из дома, и в муках покинет этот мир на богом забытой станции Астапово. Ему, как впрочем и всем, не суждено будет увидеть эру Зловонного Бобра, которая, вопреки предсказанию учёных, так и не настала.