ПОЛЕ КУЛИКОВА
Куликов Николай Павлович
(1918—2007)
Ленинградец. Блокадник.
Окончил Ленинградский технологический институт.
С 1949 г. работал на заводе 20 ПО «Маяк»
в должностях от начальника участка до начальника смены.
Яхтсмен. Художник. Публицист.
О Николае Павловиче снят фильм, ставший дипломантом
XIV Международного фестиваля «Радонеж».
…«Компетентные органы» должны были заинтересоваться им еще в детстве, когда он из рогатки расстреливал портрет Ленина. Но его «всего лишь» перевели в другую школу, где учились такие же оторвыши.
…Его (уже студента) должны были отправить «по этапу» в 1937-м. За то, что надел на голову агитатора из Смольного планшет с газетой «Правда», сообщавшей об урезании стипендий «в связи с ростом благосостояния». Спасло чудо. И преподаватели…
…Он пережил самые лютые месяцы блокады. Спасла эвакуация…
…В эвакуации, в Пятигорске, за ним должны были прийти сотрудники НКВД. За то, что посмел запустить иностранную музыку в эфире местного радио. «Спасли»… немцы: началось наступление гитлеровцев, и о студенте забыли…
…Его должны были расстрелять в Вене. По подозрению в шпионаже и «за контрабандный провоз гражданских лиц»: помогал местным торговкам ездить из одного сектора в другой торговать салом. Внезапно нашелся случайный умный, разобрался. Расстрел отменили…
…Уже живя в Озёрске, предпринял полет на автомобиле «Волга» вверх колесами. В отличие от «Волги» остался жив…
…Не говоря уж о работе на «Маяке»…
…О своей жизни Николай Павлович КУЛИКОВ рассказывает с неподражаемым питерским юмором, в котором и самоирония, и грусть, и улыбка…
«Жизнь прожить — не поле перейти», — важно произносим мы уставшую от частого употребления фразу, рассказывая о человеке с богатой биографией. Прожить такую жизнь, как у него, все равно что провести все игры чемпионата мира по футболу на минном поле.
Про свое «поле» он пишет книгу. А мы пока напишем свою. О нем.
ПРОЛОГ
— Николай Павлович, ходят слухи, что вы пишете книгу. Это правда?
— Откуда вы эти слухи взяли?
— На улице говорят…
— Да, говорят правильно. Пишу. Только не книгу. А такие заметки, маленькие. Потому что те, которые пишут, обязательно пишут о высоких людях. О «ВИПах». Или они их видели, или они с ними соприкоснулись. А о том, кто работает… Об этих никто не пишет. Поэтому я «опустился» на самый низкий уровень, за что получил выговор от начальства: «Чего ты возис-с-си с рабочими? Ты должен быть выше их». Выше рабочих.
Ну вот начал писать. Пенсионер ведь как: на пенсию вышел, сразу — ручку, бумагу и пошел строчить. Обычно скукота. Ни одного анекдота, ни одной улыбочки в воспоминаниях нет. Ну вот. А озаглавил я это «С нами Бог». А потом, как всегда, на этом пути к Богу появилась нечистая сила. И стал заголовок моих воспоминаний «С нами Бог и нечистая сила» (смеется).
Вот так вот. Дал почитать одному адвокату. Он говорит: «Только посмертно опубликуют». Дал другому почитать. В описанных событиях, которые происходили у нас на Татыше, он увидел только задницу, в которую стрельнули из ружья дробью, а я описывал Татыш тех времен. Это глава, первая самая, она называется «Старик Буданов». О том, как зону у нас закрывали в 1948 году. Вот видите, у каждого свое восприятие. Кто что хочет, тот то и видит.
Пишу я сколько уже… С 1997 года, кажется… Ой, раньше! Это я тогда привез пишущую машинку из Ленинграда. И поставил дату «1997». И написал «История Татыша и его окрестностей». В окрестности попали уже и Венгрия, и Австрия, и Румыния. В общем, где носило, то и попало в эти окрестности. Так все и вошло. Наверное, лет пятнадцать я пишу. Да. Часть материалов лежит… (Спохватывается.) «Материа-а-алы»! Уже вот какое профессиональное выражение!.. Тьфу. Часть записок лежит в пишущей машинке, а часть... Вот взял в аренду этот компьютер — и на нем. На нем удобней, потому что одна рука уже не пишет на машинке, один глаз уже не видит, а организм сопротивляется еще, что-то вспоминает.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. «А Я ЕДУ, А Я ЕДУ ЗА ТУМАНОМ…»
— Николай Павлович, вы откуда приехали сюда, в наш город?
— «Приехал»… Привезли! Из Ленинграда. Мы же там все патриоты. Вытаскивали в Смольный нас. Говорили: «Мы вам предлагаем поехать в среднюю полосу России». Средняя полоса — это от Минска до Владивостока примерно получается. Вот. «Если не поедете, то…» Ну знаете, как у нас разговаривают на Литейном-то, в Большом доме. Воробьи там не садятся, а уж…
Я был начальником группы особого конструкторского бюро Министерства авиационной промышленности. Такая лавочка там, в Ленинграде, была. Оттуда нас выдернули. Получал я 1300 рублей тогда. Интересно: вот за всю мороку, что я сюда притащился, мне Лысенко, директор, добавил 50 рублей (смеется). Вот за этим, собственно говоря, я и приехал. Там квартира трехкомнатная осталась, здесь — гостиница «Мечта»: двухэтажная, четыре койки. Она была там, где сейчас суд находится. Потом обустроились…
Здесь всё время — в начальниках: начальник отделения, начальник участка, начальник смены. И главное, устойчивая, как у учителя, зарплата: как была 1350, так и оставалась всё время. Работяги получали по 7000, я их в угол сгоню: «Ну-ка, давайте, ребята, раскошеливайтесь!». Сейчас, правда, в живых их уже никого не осталось… А у меня всё 1350. Потом кое-как до 1700 дотянул, на этом и ушел на пенсию, 33 года отработав…
Как приехали, сначала рыпались. Я всё песенку пел:
Я из Венгрии ушел,
Я из Австрии ушел,
Из Финляндии ушел,
(на Сахалин меня посылали) И с Сахалина ушел,
А уж из Челябинска-то я подавно уйду…
(Жалобно.) Фи-игушки… Тут так закрыли плотно… Так уже больше, чем полстолетия. С 1949 года. И все равно Ленинград — родной город остается. «У нас в Ленинграде», — я скажу. «У нас в Озёрске», — тоже скажу, но как-то так…
— То есть вы родились…
— Я потомственный питерский. И бабушка ленинградская, и мама ленинградская, и, по всей вероятности, даже дворянские корни есть, потому что фамилия Бржезинская у бабушки была. Разумеет пан, что я сказал?
— А як же ж.
— Ну вот. Сейчас же мало кто знает, как мы начинали. Приехали все с разных волостей. Мне-то кажется, народ сюда приехал не по отбору, не по уму. А большей частью: скандалил на работе — значит, очутился в Озёрске. Так? Когда из Ленинграда этот эшелон скандалистов ушел, там, наверное, половина Ленинграда руки умывали, думали: «Слава Богу, избавились от этих… инициативных людей!»
Интеллигенция еще такая приехала: только что окончили саратовский институт, дипломники. Сюда целый поезд привезли. Грузовиками возили. Сейчас осталось около тридцати человек. Вот. А в позапрошлом году было семьдесят живых. Ленинградцев. И когда стали звонить, проверять, то наткнулись на то, что тот умер, этот умер, и никто разговаривать больше не хочет. И сейчас даже не знаем, сколько точно. Ну, приблизительно предполагаем, что человек тридцать еще живы питерских. Настоящих. А с кем я приехал, никого в живых нет.
ГЛАВА ВТОРАЯ. ЛЕНИНГРАД-ТАШКЕНТ. ГОЛОД
— Начало войны вы в Ленинграде застали?
— Блокаду. Это я для похудания. Мы там все тренировались (смеется). Я работал в войну… У меня было освобождение от армии. Бронь. Специальность наша военная. Никто и не подумает. Я пошел работать… кочегаром на электростанции. А на электростанции, как корабельные, топки: большие. Ломик-то один — с эту комнату. В общем, работал профессионально кочегаром. Научили. Там халтурить нельзя.
Так вот, в последнее время уже жгли макулатуру. Возьмешь, в топку охапку этой бумаги пихнешь и сам туда влезешь, в эту топку. А воздуходувка стоит, сосет воздух, вентилятор рядышком. Иногда мимо нужно было проходить. Так вот меня прихватило на сетку воздухом. Присосало. И так я там и остался (смеется). Еле оторвали… А потом, когда уже все сожгли, жечь стало нечего, электростанцию остановили. Мы так уже голодали. По привычке. Самые лютые месяцы достались в голодовке. А в феврале вывезли. Мало нас осталось от института… Нет, блокаду вспоминать не стоит.
Сейчас говорят: «А, сто двадцать пять граммов хлеба!..» Так там же было около сорока-шестидесяти процентов целлюлозы. А возили на полуторках через Ладогу. Много ли привезешь на полуторке? А сто двадцать пять граммов — это корочка хлебца, и больше ничего же не было! Я боялся до своих костей дотронуться: до того острые кости торчали кругом, что ужас какой-то (смеется). Кто как: кто пух, кто тощал. В общем, в оттепель уже… У нас напротив сад «плешивый» (сад Девятого Января), за памятником Кирову, вот тут сваливали нашего брата-ленинградца штабелями… У Конецкого есть немножко про блокаду, он тоже не все помнит. Он пишет, как где-то они в походе на судне идут и он рассказывает, что в блокаду ели столярный клей. Ему матросня говорит: «Брось, Викторыч, заливать! Клей-то никто есть не будет». Народ уже не представляет, как жили. Клей съели, дрожжи все съели, супы дрожжевые продавали по карточкам. Столярный клей — это деликатес. А эти морячки говорят: «Желатин можно еще есть». Нет. Желатин — это… (мечтательно закатывает глаза).
— Какие-нибудь фильмы есть, похожие на правду, про блокаду?
— Нет. Нет. Не может их быть. Еще фотографии отдельные могут быть. Зимой и осенью 1941-го года были морозы… В Ленинграде — северное сияние. Никогда его не видел, только один раз, в Ленинграде, тогда. Морозы лютые стояли. Фотоаппарат ни один не сработает в такой мороз. Это уже потом (или еще до того, может, в октябре) Невский проспект снят, троллейбусы. Этот один снимок все время и ходит. И у Исаакиевского собора зенитная батарея. А потом кино появилось «Жила-была девочка». Так это — комедия для блокадников. Как «Два бойца», которых снимали в Ташкенте. Выкопали яму, накрыли ее травой (в Среднеазиатском индустриальном институте), и все бои происходили на этой полянке. Я там тоже бегал. В фашистской одежке. Орал: «Хайль!»
— В фильме «Два бойца»?
— Ну да. Три рубля в день (смеется). Чего, смешно?
— Вы еще и в актеры попали?
— Да какой актер… Жрать захочешь, куда угодно попадешь.
— А в Ташкенте как оказались?
— Это целая эпопея. Привезли нас в Кисловодск. Весь институт. Ну студента не мошенника ты можешь найти где-нибудь, нет? Дают нам талоны, в талоне написано: 1 обед. Я ж такой справедливости не потерплю, я еще одну единичку припишу, правда ведь? Ну, в общем, нас собрали всех, погрузили и вывезли в Пятигорск, в совхоз. Потому что жрут, как… Ну не могут они понять, почему человек ест и еще сухари закладывает куда-то в карман. Нас с мешками сухарей отправили в Пятигорский совхоз, 25-й мясомолочный.
Там мы уже разгулялись: творог, мед — навалом всего было. Хорошо. Оттуда нас немцы поперли. Вот мы по Военно-Грузинской дороге… Немцы нас гнали с 710-м особым артдивизионом. На нас на всех тельняшки, мы смелые были ужасно, с автоматами… И вот мы пёрли от немцев в другую сторону… До Тбилиси доехали, там нас кто-то нагнал, какое-то распоряжение из Москвы, нас повернули в Ташкент. В Ташкент мы ехали на теплушке, на крыше. Никогда не думал, что крыши у вагонов такие горбатые. Ужас. Вот за трубу за эту держишься все время…
А в Ташкенте — второй голод. Самый настоящий голод. Там много умирало с голоду. Вот тебе: «Ташкент — город хлебный». Не оправдал себя. Умирали люди с деньгами. Особенно узбеки. У них же привычка: наматывает пояс, деньги сюда. А психология-то: хлеб стоил пятнадцать копеек, а стал пятьсот рублей. Ну не может он отдать пятьсот рублей за хлеб…
— Так и умирали с деньгами?
— С деньгами умирали. А мы, студенты, пошли работать сразу. В грузчики. Ну и грузчик — скелет. Ой, Господи… На него мешок положи — как надгробная плита: на полу распластался, и все. Подымай вместе с мешком… Но ничего. Натаскались хорошо. Потом стали работать за десять рублей в день золотом. Золотая десятка была в то время три с половиной — четыре тысячи. Тут уж если работаешь, то надо есть. А если не будешь есть, не будешь работать. Так что всё, что было, всё съели. Остались только одни ботинки. Американские. Потому что ноги кормят грузчика…
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. «УЗБЕКСКИЕ УНИВЕРСИТЕТЫ»
— Сто килограммов мешок был стандартный. По лестнице вверх-вниз. И почти бегом. Первый вагон мы грузили сутки. Бригадой. Шесть человек. Интересно, что половина бригады — евреи. Представляешь еврея-грузчика? (Смеется.) Только в анекдоте сейчас может быть. Ребята хорошо работали. Когда научились. Стали мы втроем грузить вагон за полтора часа.
Я могу украсть (узбеки научили) мешок муки при солдате. Будет стоять рядом с ружьем, могу украсть.
— Как это?
— Вот так вот, запросто. Не скажу, а то еще воровать пойдешь… Вот я иду в трусиках и в маечке. И кило сахару я уже упер. А иначе я и работать не буду — я же ноги протяну. Сначала нас не принимали в грузчики, эти, местные узбеки. Потом видят, что мы стараемся, и стали рассказывать все эти фокусы.
Бригада должна быть слаженная. Без звука должны знать, что куда бросить, положить, как внимание отвлечь. Студенты местные (наши, по-моему, в этом не участвовали) украли цистерну подсолнечного масла. И очень просто украли. Они ее даже не трогали. Они открыли эту цистерну и спустили масло в арык. И ушли за забор. А там бидонами из этой канавы бери сколько хочешь.
Потом мы уже работали на винзаводе. Который делал вино для Кремля. Вот там я узнал, что такое настоящие вина. Ой, какие… (вздыхает). Больше таких уже никто не увидит. Никогда.
А самые сладкие воспоминания, связанные с грузчицкой работой, это как открывали двухсоткилограммовые бочки с сахарином. После этого сахару не надо целый месяц. Облизался и пей сколько хочешь. Все пропитывается. Откроешь бочку — оттуда эта пыль с сахарином летит. Ой, противно как…
Из Ташкента уже обратно — в Ленинград. Я ехал на «Красной стреле». На крыше, правда, опять. Меня в Бологом сняли черного, как паровозная труба. И отправили обратно в Москву. Хорошо, там знакомая семья была генеральская. Отмыли. Обули. Одели. Обрезали шинель американскую по закону, сколько положено. Пришлёпали погоны старшего лейтенанта. Дали оружие. И отправили в Австрию (смеется). Чтоб угомонился. Наверное…
— А в Австрию зачем?
— Заграничная командировка… Снимать оборудование. В День Победы уже были там, за границей. Специальная группа была: заводы разорять. Так это мы не их разорили, мы себя на несколько десятилетий отодвинули назад. Потому что мы сняли всё изношенное и поставили у себя. «Заграничное»! Они поставили всё новое и нас перегнали. Они сейчас живут, а мы все мучаемся на этом… Нашим оборудованием снятым была завалена железная дорога от Ленинграда до Царского Села…
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. «МАЯКОВСКАЯ» СПЕЦИФИКА
— Многим горожанам запомнилась ваша статья в журнале «Совершенно открыто», посвященном Озёрску, об опыте… как бы это помягче…
— Ну всем понравилось, как я воровать учил на атомном заводе. Ну такое хобби у меня (смеется). Нужно, чтобы завод чувствовал напряженную обстановку, что если он будет дремать, то у него все растащат. Так пусть хоть тренируется что-то спасать…
Вот из режимного цеха, где выходят люди полностью раздетые, в душе моются, идут и дальше одеваются в свое, ну что ты украдешь?
— Ничего.
— Все что угодно. Что угодно. Психология… Я вызываю дежурного офицера и говорю: «Вот у нас цветы стоят, нужно выставить на улицу. Пусть подышат». Выставляем на улицу цветы. У меня там лимон был большо-ой, плодоносил. Потом в другую смену приходим, говорю: «Там кто-то приедет, мы вытащим к Ленину». (У нас там Ленин был на площадке, уже за цехом). Вытащили туда, поставили. Потом приехал автобус со знакомым шофером, говорю: «Давай, отвези». Погрузили, поехали. Всё.
Посуду надо утащить? Любую утащу. Наливаю воду: «Девчата, идите полейте цветы». (Я начальник, я имею право сказать). Они берут эту химпосуду, вышли, полили там цветочки на газончиках, банки «забыли». Кому надо, тот подойдет. Э… Я эту посуду забрал, отвез в Кыштым. А взамен получил другое. На фарфоровом заводе.
Так что… Если хочешь, все можешь сделать. Я как классический образец привожу такой. У меня было железо КП08. Это «сталь кипящая», автомобильная, на кузова. Она тянется очень хорошо. Из нее можно выдуть шарики. Вот как украсть лист железа из режимного цеха? Проще простого. Написал: «Да здравствует 1-е Мая!». И пошел. И все. Больше ничего не надо. Тебя все выпускают, все под козырек.
— Как транспарант?
— Ну да. Вытащил на улицу, бросил. Потом в гараж принес, положил… Можешь написать: «Да здравствует 7-е ноября!».
Мой коронный номер был: когда я уходил из цеха, закрыл сейф и ключи положил в него, внутрь. И ушел. Вот пусть они думают, как это сделано.
Меня из 1-го отдела звали, я и там открывал сейфы.
Привезли новые сейфы без ключей. Я: «Только никому не говорите». Таких обычно на учет берут.
А один сейф мы открыли так: тащили по коридору, пока тащили от входных дверей до комнаты, открыли, посмотрели, что в нем, закрыли. (Слегка кокетничая.) Ничего хитрого нет. Это секреты все липовые. Что один знает, то уже всё.
Я мачту сделал на заводе. Для яхты. 11 метров. Ну представляешь: 11 метров? Лакированная, там пазы всякие… Ну все «цельнотянутое», как мы говорим…
За все-то время на заводе 20 попался, по-моему, только один человек. Взял пилу двуручную и намотал на себя. Дурак. Ну нет бы взять, одеться и сказать охране: «Выходим пилить лес». Его бы выпустили. А он…
— Во время работы на комбинате какие-то неординарные ситуации были?
— У нас? У нас было несколько Хиросим. Так тогда же все секретные были…
Вот из-за чего получилось, что не построили атомную станцию? Если бы наши руководители, извини меня за выражение, были бы людьми, были бы честными людьми, без секретин без этих, все было бы нормально. Ведь начали вешать, как сейчас тактично говорят, лапшу на уши. И когда эти «зеленые» и всякие другого цвета начали выступать, надо было вежливо людям объяснять, в чем дело. А мы же наводили тень на плетень.
И это меня бесило тогда… Я тоже много говорил, что путного дела на лжи не построишь. Один наш журналист до такого вот опустился, что когда выступало челябинское радио против строительства АЭС, то он сказал: «Собака лает, ветер носит». Это отношение к коллегам. Вот и получилось: собака лает, электростанция стоит. Разворованная.
А потом, ведь вообще говорили вначале так, что она никому не нужна, кроме этих, самих строителей. Потому что один кирпич сюда, другой кирпич на дачу. Вот. И в подтверждение этого, разговор недавно был, что у нас электроэнергии так много, что не знаем, куда девать. Вот вчера-позавчера шел разговор насчет угля и что экспортировать надо электроэнергию. В Тюмени ее навалом. Чубайс вон тоже отключает Россию, а ведь продает за границу, в Китай…
Если бы завод, комбинат вел себя прилично, говорил честно, атомная электростанция сейчас бы работала.
А то, что мы вели себя по-хамски, высокомерно… Снарядили шесть автобусов наших мужиков, посадили, и они там челябинским бабам хотели показать (уже начали штаны расстегивать), какие они здоровые мужики. Что они весь Челябинск могут «разложить»…
Назначенный директор этой атомной станции брюхом лежал на трибуне и чего-то там такое вещал. После погорел, поймали и засудили. Здесь вот, в Кыштыме. Это… Какая-то абсурдная политика была…
Я говорю: ну сделайте вы автобус, поставьте самовар, поедете по татарам — они чай любят, по башкирам — тоже. И поговорите по-человечески. А не через губу, что мы плевали, мол, на вас… Это высокомерие вот и обернулось так. И до сих пор говорят, что наш народ, вот тут, самый высокопрофессиональный. Да никакого там профессионализма не нужно в этом производстве. Там одно и то же. Долбишь и долбишь, долбишь и долбишь… Тупая работа, как везде, где поточно-серийная… Ответственность — другое дело. Вот если две тележки съедутся — может взорваться. А ума для этого не надо.
продолжение следует
(фрагмент книги "Сороковка" без грима")