Агата

Нож был маленький и острый. Брусочки картофеля скользили под пальцами, превращаясь в ровные кубики. Агата ссыпала их в чугунную кастрюлю к индейке, моркови, луку и молодому горошку. Мать учила ее резать тонкими ломтиками, что в суп, что для жарки. Йозеф любил крупно, чтобы с трудом помещалось на ложку. Потом эти куски высились над краями тарелки из тонкого фарфора — Агату мутило от одного вида. Но матери давно не было, Йозефа теперь тоже, и никто больше не говорил под руку, как ей делать.

Несмелый голос внутри нее спрашивал, нельзя ли по такому случаю обойтись бутербродами или просто сыром с вином, и она соглашалась, что можно, но все равно исправно готовила и первое, и второе, и теплый клюквенный морс, обязательно пропущенный через мелкое сито. Йозеф всегда злился, если ягодные шкурки попадали в стакан.

Окна квартиры, где поселилась Агата, выходили на внутренний двор, заставленный мусорными баками, сушилками для белья и покосившимися детскими батутами. Зато задняя дверь распахивалась в маленький палисадник, огороженный деревянным забором, ее личный и больше ничей. Агата собиралась засадить его розами и маргаритками, повесить кормушки для птиц, но пока не выдалось возможности ни купить рассаду, ни выбрать столик, чтобы завтракать там по выходным.

Время играло странные шутки. Оно то неслось, как потерявший управление локомотив, то становилось вязким, и день переставал кончаться. Тогда Агата брала наушники, велосипед и ехала в город выпить кофе, посмотреть на магнолии — в этом году они цвели особенно долго. Она выбирала самую длинную дорогу, через небольшой лес и ручей с деревянным мостиком над ним, чтобы послушать пару глав из аудиокниги.

Она совсем не боялась. Ни возвращаться в темноте, ни бродячих собак, подвывающих на неполную луну, ни что Йозеф встретит ее возле палисадника — запретительный ордер ему выписали два месяца назад. Шестьдесят дней, достаточных, чтобы позволить себе нарезать картофель кубиками и не обращать внимания на так и не неразобранные коробки с одеждой в спальне. Серый свитер, майка, простые джинсы и забранные в хвост волосы делали ее словно невидимой: для себя, для других и уж конечно для Йозефа. Йозефа, так любившего яркий макияж на ней, платья с вырезом и вульгарные чулки в черную сетку.

Нет, разумеется, он не заставлял и даже не настаивал. Просто лицо его вытягивалось, если тон помады оказывался слишком светлым, а прическа простоватой. Агата не обижалась, все равно секс она любила пожестче, и игры их недетские тоже.

Будто существовало два Йозефа. Один с тонкой полоской вместо губ, брезгливо рассматривающий ягодную кожурку в стакане с морсом, который он сейчас выльет прямо на ее белую блузку. Одного раза было достаточно, чтобы запомнить — пропустить через сито и не подавать горячим.

И второй, ее родной Йозеф, веселый, рычащий от возбуждения и восхищения. В такие моменты Агата любила его, любила себя, любила весь окружающий их мир.

— Просто скажи это, — в тот вечер он намотал ее волосы на кулак, — Скажи, что ты не права.

Агата так и не вспомнила, в чем тогда было дело. Крошки на столе, забытая в почтовом ящике газета или еще что-то.
Его обычно приятный голос поднялся до слишком высоких для мужчины обертонов, еще не визг, но уже с трудом переносимый фальцет.

— Ну же! — он резко дернул руку, но рот Агаты почему-то не открылся.

Она улыбнулась, хорош зная, как это выглядит — уголки напряженных губ расползаются в стороны и чуть приподнимаются, придавая лицу растерянный, беззащитный вид.

— Нет.

Йозеф ударил ее наотмашь, один раз, потом еще, и еще, почти без пауз, не целясь и не соизмеряя силу.
Он что-то говорил, что-то кричал этим своим тонким голосом.

Йозеф бил только по лицу. Наверное, если бы он не держал ее за волосы, замах выходил более сильным, но и этих пощечин было достаточно, чтобы разбить губы в кровь. Она капала крупными темными каплями прямо на платье, расплываясь пятнами Роршарха.

— Подумай хорошо, очень хорошо, — он наконец отпустил ее, — Подумай и скажи!

Улыбаться разбитыми губами теперь не получалось, но второе «нет» Йозеф расслышал хорошо.

Удар сшиб ее с ног. Кулак врезался в тело с такой яростью, будто хотел раздробить на кусочки, но Агата почти ничего не чувствовала за черным, очень густым туманом, спустившимся с потолка.

Она очнулась от плача, громкого, пронзительного.

— Сука, — разобрала она в этом вое слова, — Какая же ты сука! Посмотри, только посмотри что ты наделала! Только посмотри!

Агата была уверена, что если открыть глаза, она увидит дряхлого старика, оборотня Крошку Цахеса. Тонкие скрюченные ручки, кривое, морщинистое личико, дрыгающие ножки. Но нет. Перед ней все так же был Йозеф, трясущийся, стоящий на коленях, его руки с разбитыми кулаками бессильно висели вдоль тела, очки криво сползли и еле держались на лице.

Он не переставал причитать:

— Посмотри, что ты наделала, сука! Только посмотри!

— Что-то заставило меня, — говорила она потом на сеансе психотерапевту Катарине, — Кто-то открыл мой рот и сказал им «нет».

Лицо зажило быстро, два сломанных ребра немного дольше, но привычка сидеть прямо никуда не ушла. Агата напоминала себе истукана — расправленные плечи, крепко сжатые колени, впившиеся в край сиденья руки. Будь она менее каменной, может ее бы не уносило куда-то за земную орбиту от осторожных вопросов терапевта. Прошло несколько недель, прежде, чем она смогла развернуто ответить хотя бы на один из них.

Все это время она чувствовала себя муравьем, на которого наступили подошвой башмака, но он чудом остался жив. Сначала долго лежал на спине, затем смог пошевелить усиками, потом перевернулся и поковылял на тех лапках, что остались не сломаны. Ей нравилось думать, что пусть медленно, но упорно, она ползет по сосне, с верхушки которой, откроется вид на ее новую, счастливую жизнь.

Потом Агата зажила вся.

Он позвонил с незнакомого номера. Вместо срывающегося фальцета в трубке звучал прежний голос, твердый и чуть злой.

— Что тебе нужно? — теперь кричала Агата, — Зачем ты звонишь? Что ты хочешь? Чтобы я наконец сказала, что виновата?

— Я хочу... — Йозеф вдруг откашлялся, — Вы^@бать тебя. Да, ты правильно услышала. Я хочу вы^@бать тебя. Привязать к кровати за руки и вы^@бать.

Рот Агаты снова перестал открываться.

Конечно она знала, что сказать. В ее голове находились все правильные ответы, Катарина позаботилась о том, чтобы каждый лежал на своей полочке. Но в этом не было нужды. Они предназначались первому Йозефу, с каменным лицом, полоской вместо рта, панически боявшемуся, что кусочек ягодной шкурки прилипнет к его глотке. Йозефу, запертому, перечеркнутому навсегда черными строчками запретительного ордера. А не этому, произносящему слова, от которых перестаешь дышать и теряешь волю.

Агата больше не была муравьем, она стала овцой. Безмозглой, приветливо позвякивающей колокольчиком человеку в мясницком фартуке. Одного легкого порыва ветерка стало достаточно, чтобы ее сдуло с сосны и привязало короткой веревкой к колышку, воткнутому посреди лужайки возле привычного хлева.

— И как вам оказаться вновь на этой веревке? — как наяву услышала она укоряющий голос Катарины.

Заплескался стыд, душный и колючий. Агата завернулась в него, как в шаль.

Приемная пустовала. Лина, точная, как часы Тиссо, уходила на обед ровно в двенадцать. Кактус в глиняном горшке и старомодный чернильный набор — вот все, что она оставляла на своем рабочем столе, запирая любые бумаги в ящик. Можно было бы дождаться ее, но Агата все равно не собиралась спрашивать разрешения. Ей срочно нужно было попасть к Катарине, и посредников для этого ей не требовалось. Чугунное пресс-папье в виде головы оскалившейся собаки легло в руку удобнее маленького, но острого ножа.

Ты облажалась — вот что хотела сказать ей Агата. Ничего у тебя не вышло. Ты приложила столько усилий, потратила чертову уйму времени. Ты думала, что я ползу вверх, маленький упорный муравей, а я скатилась вниз. Ты видишь?

Каждое слово она собиралась вколачивать Катарине при помощи пресс-папье прямо в голову. Сколько ни веди разговоров, сколько ни мни в кривые миски терапевтическую глину, каждая овца рано или поздно все равно вернется в свое стойло. Просветленная, наученная горьким опытом, но с облегчением и нетерпением глядящая, как за спиной ее спасителя наконец закрывается дверь, чтобы уже можно было остаться наедине с хищником.

— Ты облажалась, — рука казалась такой же чугунной, как голова оскалившейся собаки, — Ничего у тебя не вышло.

— Ты думала, что я ползу вверх, твой маленький упорный муравей, а я скатилась вниз.

Агата потрясла сжатым кулаком, как белым флагом.

— Ты потратила время время на безнадежную дуру, и я тебе сейчас объясню, почему это было зря.

— Хорошо, — голос Катарины донесся откуда-то издалека, — Присядь, пожалуйста, и расскажи.

Агата рассмеялась. Она не собиралась больше рассиживаться тут, но чугунная ноша в руке вдруг показалась тяжела, ноги перестали держать, и может, она действительно бы села, но только на одну минуту.

В мягком кресле ей захотелось выпрямить спину. Она расправила плечи, крепко свела колени, пальцы правой руки впились в край сиденья, пальцы левой сжали голову оскалившейся собаки.

— Будто существует две меня, — глухо начала она, — Одна Агата пропускает клюквенный морс через сито, угадывает настроение по шагам, предвосхищает ожидания и предугадывает желания. Она никчемная жена, но очень старается, и первый Йозеф, тот, что с полоской вместо рта, дает ей шанс за шансом оставить его наконец довольным.

Катарина внимательно слушала.

— Другая Агата носит черные чулки, алую помаду. И когда второй Йозеф, веселый и восхищенный, начинает грубо ласкать ее, она начинает любить его, любить себя, любить весь окружающий мир. И сколько бы вы ни старались, старательный и упорный муравей, все равно обратится в овцу, покорно плетущуюся за охапкой пожухлого сена, потому что слаще него она ничего в жизни не ела.

— Очень хорошо. Я очень рада. Просто замечательно.

— Чему вы радуетесь? Я пришла вас убить. Вы разве не поняли?

— Ты пришла себя защитить, думая, что я начну осуждать тебя. Пусть ты пока готова защищаться только от меня, но лиха беда начала. С тобой вообще случалось когда-нибудь такое?

Агата молчала. Овечий колокольчик на ее шее дернулся, но не зазвенел.

— Простите, — она резко поднялась с кресла, — Прошу прощения, что ворвалась так. Я приду завтра, в свое время.

— Агата, — окликнула ее Катарина уже у двери, — Ты можешь оставить пресс-папье себе. Вдруг еще пригодится.

В глазах все раздвоилось и защипало, но на улице слезы смешались с мелким дождем и стало легче. По дороге Агата завернула в магазин, купила семена маргариток и несколько розовых кустов в горшках. Столик она собиралась заказать онлайн.

Чугунную собаку с оскаленной мордой Агата использовала по назначению, сложив под нее новые счета и требующие ответа письма. Конверт с копией запретительного ордера Йозефа тоже был где-то между ними.