Как танцует Эрлик (завязочка к хорорчику)
О том, что рабочий день закончился, Юлька опять узнала по шуму уборки в холле. Звонок, предупреждающий посетителей, что пора расходиться, отзвенел уже с четверть часа назад, и за столами в зале теперь было пусто. «Пора» — но как всегда, она не смогла заставить себя просто закрыть книгу; дочитала страницу, пролистала вперед — всего два листочка до конца главы осталось. Конечно, она прочла и эти три с хвостиком страницы, проглотила их наскоро, прислушиваясь, как приближается по коридору к читальному залу шаркающая по полу швабра, как плюхает отжатая тряпка и дребезжит ведро.
Ну все, вот теперь точно пора — Юлька захлопнула и спрятала книжку в ящик стола, сняла и убрала в футляр очки, потянулась сладко, наслаждаясь свободным одиночеством — весь день ведь сидела, как на сцене за этой конторкой перед тремя десятками столов с читателями. Конечно, посетители читального зала редких книг научной библиотеки приходят сюда не затем, чтобы пялиться на прячущуюся за конторкой очкастую мышку с тощими косичками, она для них всего лишь бюрократическая преграда на входе в сокровищницу.
Случайных людей, праздных любопытствующих, или отбывающих повинность, но не прекращающих по этому поводу ржать и фотаться на мобильники студентов в юлькином зале почти не бывало — все больше преподаватели вузов, краеведы, археологи и прочие исследователи старины, люди пожилые, задумчивые и тихие. Костяк посетителей Юлька уже узнавала в лицо, успела изучить их профессиональные или научные интересы и привыкнуть ко всем их кряхтеньям, сморканьям, сопеньям и бормотаньям под нос.
Но первые дни в этом красном углу она не очень уютно себя чувствовала, даже специально по вечерам, когда публика расходилась, садилась за столы в зале, проверить, как смотрится ее рабочее место с разных ракурсов. Нормально — когда на конторке перед ней лежала стопка из трех-четырех фолиантов, тогда Юльку и вовсе невозможно было за ними разглядеть, разве что склонившуюся к книге макушку. В этом ставшем скоро привычным и уютным убежище она собиралась всего-то пересидеть зиму, но потом прошла и весна, и лето, недавно вот опять выпал снег, а Юлька и так не начала еще, как планировала, искать новую работу — интересней, перспективней и денежней. Привыкла. Зачиталась.
Книги для чтения Юлька брала не из хранилища. Этими драгоценными слитками можно было восхищаться и любоваться, пробовать на вес, гладить кожу обложек, листать осторожно хрупкие страницы, — но читать их было скучно и тяжело. Философским трактатам, отчетам о путешествиях и сборникам очерков по истории древних империй она предпочитала современные сказки о вымышленных мирах и волшебных королевствах. В «научке» имелся зал художественного абонемента, и там этого колдовства на Юлькину радость были многие и многие тома.
Она в последний раз прошла по залу вдоль рядов, выдвигая стулья, чтобы уборщице было удобнее переворачивать их на столы вверх ножками. На последнем, в углу у окна столе лежала раскрытая книга — работавший над ней человек, видимо, заторопился, услышав звонок, извещающий о закрытии библиотеки; Юльку, погруженную в чтение, тревожить не стал, а она, ворона, конечно, не заметила, как он прошел мимо и не добавил книгу к стопке на ее конторке. Ладно, хоть с собой не унес в портфеле по рассеянности, такое тоже бывало.
Книга была большая и тяжелая, обложка обтянута рыжей кожей, немецкое название на корешке оттиснуто золотом. Она вспомнила: Ренованц, Г. М., «Известия о Алтайских горах, принадлежащих к российскому владению». Издана в Таллине в 1788 году. Этот раритет запрашивали не однажды, у краеведов он пользовался интересом.
Книга была открыта на страницах с каким-то чертежом. Юлька присмотрелась, прищурившись — гора что ли, или шахта. Она бережно, двумя руками закрыла тяжелую обложку — и тут обнаружилось, что посетитель забыл на столе еще и свой мобильник. Телефон лежал под обложкой, он был большой, широкий, почти квадратный. В современной технике Юлька разбиралась слабо, это было незачем, денег ни на что модное все равно не было. У нее самой был совсем простенький телефончик, которого ей вполне хватало — пару раз в неделю позвонить-отметиться в деревню родителям, пару раз в месяц (а чем больше времени прошло с защиты диплома, тем реже) поболтать с бывшими сокурсницами — собственно, и все.
Она осторожно взяла со стола дорогую игрушку. Несмотря на солидные, особенно в сравнении с детской Юлькиной ладошкой размеры, телефон оказался неожиданно легким. Кнопка на лицевой панели была всего одна, а остальное место приходилась на глянцевый бликующий экран. Юлька, не задумываясь, нажала кнопку — и едва не выронила оживший аппарат из рук. Раздавшаяся из динамика мелодия была и не мелодией даже, а режущим ухо набором звуков — какие-то постукивания, побрякивания, уханье и скулеж. Совсем не в такт этой заунывной какофонии на переливающемся всеми цветами экранчике танцевало, скакало, кривлялось уродливое, но веселое существо — не то человечек, не то чертик: мохнатое коричневое обезьянье тельце, большой безгубый рот с двумя торчащими из верхней челюсти кривыми клыками, треугольные темные глаза, в одной руке — кривая тоже зазубренная сабля, в другой — что-то вроде бубна. Уродец то словно убегал-утанцовывал вдаль, становясь точкой на сменяющем цвета экране, то увеличивался в размерах, так что в экран умещалась только его оскаленная морда. Юлька смотрела, не отрываясь — было в этой дурацкой анимационной заставке что-то, одновременно отталкивающее, неприятное, тревожное и заставляющее, в тоже время, пялиться исподтишка, как на встреченного на улице калеку.
Чертик завершил свой танец, спрятал за спину саблю, улыбнулся Юльке кривым слюнявым ртом, приблизив рыло с той стороны — и исчез. Экран погас, затихли стуки и бряцанья, и Юлька опомнилась, встряхнула головой так, что хлестнули по лицу косички. Ну и дурость, прости Господи, ну и типчик этот краевед или кто он там.
Когда она, обсудив с пожилой уборщицей забывчивых посетителей, а потом еще качество кисломолочной продукции из буфета, сдав на вахту ключи и забрав куртку в пустом гардеробе, наконец, вышла на улицу и побрела к автобусной остановке, небо уже совсем потемнело. Уличные фонари на фотоэлементах разгорались с каждой минутой все ярче, Юлька рукавицей сбивала с ветвей растущих вдоль тротуара лиственниц пушистые холмики снега и размышляла лениво, что если бы она не была такой клушей, а ушла бы вовремя, после звонка, то вполне бы еще успела на последний автобус, идущий в ее чертовы кулички почти без остановок. До электрички, тоже последней, было еще полчаса и всего две остановки до вокзала — можно не торопиться, все равно ждать на холодном перроне.
И телефон этот дурацкий с чертовщиной она тогда сразу небось бы заметила и успела вернуть, пока хозяин получает одежду в гардеробе. А теперь — как бы не испортил ей этот чертик завтрашний отдых. Библиотека работала без выходных, но завтра последний четверг месяца, санитарный день. Сначала она хотела оставить находку у себя в столе до пятницы, но потом ей стало жалко владельца — человеку, изучающему старинные книги на немецком, телефон наверняка нужен чаще, чем ей, Юльке. А вдруг что-то срочное? Жаль только, что он не спохватится и не перезвонит прямо сейчас, пока есть время до электрички.
Позвонил бы, приехал на личной дорогой машине и в знак благодарности подбросил бы свою спасительницу до ее куличек. Всего то и ехать сорок минут, да на машине и быстрее.
Телефон она решила взять с собой, хоть это было и неприятно — не из-за черта на заставке, а из-за вполне вероятной вероятности, что владелец спохватится, когда она будет уже дома, телефон ему будет нужен срочно-срочно, и ей придется завтра тащиться в город. «Не поеду ни за что», — решила твердо Юлька. Пусть не сулит и не уговаривает. Надо срочно — приедешь сам.
Юльке нравилось жить в пригороде, у самой кромки леса. Это был городок пограничников, теперь уже бывший, расформированный, но обитатели двух десятков трехэтажек и одной пятиэтажки — военные, а сейчас, в основном, военные пенсионеры — жили прежним укладом. Здесь всегда было уютно, чисто, размеренно и безопасно. Если только не опаздывать на автобус и не добираться поэтому последней электричкой.
Электричка хуже автобуса раз в сто, думала Юлька по дороге к вокзалу. В поздний этот час по полупустым ее вагонам шатались всегда пьяные горластые неприятные люди. Курили прямо в вагонах, разливали водку и пиво из чудовищных размеров пластиковых бутылок, рыгали и разговаривали каким-то тошнотным, чужим, чудовищным языком. Не просто матюкались — к этому выросшая в деревне Юлька была привычна и терпима, а использовали совсем непонятные обороты, и от содержащихся в них зловещих намеков делалось жутко до боли в животе.
И все же в электричке было хоть и противно, но безопасно: нет-нет, да и пройдет через все вагоны полицейский патруль, и кнопка вызова полиции на стене вроде бы работает, и сидят по лавкам некоторые нормальные пассажиры, такие же, как Юлька, припозднившиеся трудоголики.
Вот и в этот раз немногочисленные обитатели вагона, в который вскочила за полминуты до отправления Юлька (она, конечно же, замечталась-задумалась и две остановки до вокзала проплелась пешком), на ее близорукий взгляд казались нормальными. Два рыболова средних лет в цветастых комбинезонах с ящиками и ледобурами. Молодая пара — он развлекает себя бутылкой пива, она — игрушкой в телефоне. Старик в рыжей древней шубе, обнимает лежащий рядом на скамье спеленатый бельевой веревкой рулон какого-то утеплителя.
Нет, в электричке нормально, уговаривала себя Юлька, угнездившись на свободной лавке, запустив руки в рукава и надвинув до носа капюшон. Главное — тепло. Только спать нельзя. Ты же курица, ты тогда точно свою платформу проедешь. Юлька пожалела, что не захватила книжку. Вообще-то она специально, в воспитательных целях, оставила ее в ящике рабочего стола — иначе ведь проваляется завтра полдня или больше в постели, пока не дочитает до последней точки, и все запланированные домашние дела насмарку. Но надо было хоть журнальчик какой-нибудь догадаться бросить в сумку. Юлька позавидовала девчонке, увлеченно давящей кнопки мобильника. В ее собственном телефоне была одна совершенно дебильная игрушка-стрелялка, да она и не любила таких забав.
Электричка остановилась на очередной станции. Дальше — двадцатиминутный перегон без остановок и потом ее платформа. Да, в электричке нормально, но вот идти потом от платформы до дома — брр. До этого Юлька дважды так путешествовала: оба раза выходила одна-одинешенька и километр до городка пробегала, как ошпаренная, за пять минут. Неслась в потемках по раскисшей от грязи тропе, а по пятам за ней неслись все страхи мира. Про ночную дорогу от станции до городка соседские старушки время от времени рассказывали какую-нибудь зловещую новость с эпизодами избиений и ограблений. Нет, Юлька не верила, она вообще как-то не представляла себе, что с ней может такое случиться. Просто когда ты одна, во тьме и холоде, почти ночью — страшно же до ужаса.
Электричка, набрав скорость, летела через перегон, сквозь тьму с редкими огнями, и Юлька только сейчас заметила, что в вагоне появились еще два пассажира — видимо, зашли на станции и остались стоять в тамбуре. Когда на едва обозначившемся повороте раздвижная дверь между пассажирским салоном и тамбуром съехала вбок, оттуда потянуло запахом сигаретного дыма и донеслись их приглушенные голоса. Дверь закрылась, но почти сразу вновь откатилась к стене — теперь ее сдвинул один из стоящих в тамбуре. Сдвинул ровно настолько, чтобы просунуть голову в черной, большой, меховой, кажется, кепке. Так он стоял, плечами упираясь в полуоткрытые половинки дверей, уставившись вглубь вагона, и одного за другим рассматривал своих попутчиков, в том числе и Юльку. Не торопясь, вглядываясь внимательно, бесцеремонно и цепко. Словно выбирая. Юлька сидела почти в середине вагона, и не могла оттуда разглядеть как следует ни взгляда, ни лица, ни кепки этой уродской, но в животе у нее вдруг неприятно забурлило и захотелось сползти под скамью. А лучше — скорее вскочить и убежать в соседний вагон. А потом в следующий.
Она не увидела, а услышала, как щелкнули, съехавшись, половинки двери, но, когда подняла глаза — двери уже вновь разъехались и теперь на Юльку смотрел второй, без шапки, коротко стриженый. Нет, прямо сейчас вставать и уходить не следует, а то они подумают, что я испугалась. Я подожду, он уберется, и тогда я сразу встану и пойду в ту другую дверь, в хвост. Сколько там еще вагонов? И сяду прямо под этой самой кнопкой....
Она опять услышала сухой треск закрывающейся тамбурной двери. Убрался. Вот только встать не получалось: от накатившего так неожиданно страха ноги стали неподъемно тяжелыми, от пола не оторвать. Так, соберись, овца. Успокоилась, подышала, встала, повернулась, пошла. Что такого?
Она кое-как поднялась, и тут же ее качнуло вбок; двери в тамбур в этот момент опять разошлись, и Юлька увидела, что там уже никого нет. Значит, они ушли. Насмотрелись вдоволь на то, как она трясется, наржались, наверное, накурились и ушли вперед по вагонам, пугать других овечек. Юлька села обратно, на свое нагретое место. Страх пропал, как не было, даже весело стало. Вдоволь потешиться над трусишкой собой она не успела: электричка сбавила ход, подъезжая к ее платформе. Так, подруга, теперь — ноги в руки.
Но бежать по хоть и утоптанной, но узенькой и витой как цепочка снежной тропке совсем не получалась. Пару раз хорошенько увязнув в громоздящихся слева и справа сугробах и начерпав полный сапог, Юлька перешла на шаг. Как интересно: луна тут, за городом, такая огромная и светит — фонарика не надо, тропу и так отлично видно. И даже снег, и тени на снегу не черные, а синие почти, и такие красивые; зимой, оказывается, не страшно тут совсем. Да и почти полдороги уже позади, и ни души вокруг — она опять оказалась единственной, кто вышел на ее заметенном полустаночке, на ее миленьких чертовых куличечках, на ее... что это?
Юлька остановилась, и тут даже прислушиваться не надо было: скрип снега и голоса. Впереди по тропе шли — она поняла это сразу, в момент, те же интонации, тот же короткий хохоток и рванувший навстречу ветер ударил в ноздри, кажется, тем же табачным запахом — они. Те самые двое из тамбура. Значит, вышли на той же платформе и успели пройти по тропе вперед? Ну да, она ведь, тетеря, опять умудрилась сесть в чуть не самый дальний от выхода с платформы на тропу вагон. Куда они — в гости, что ли, к кому-то? Юлька была уверена — в городке эти двое не живут, ни разу она их там не видела.
Лучше здесь постоять, пускай уйдут вперед, а мы потихонечку, потопчемся тут, потопчемся, а потом уже... скоро ворота КПП, там фонарь горит, в случае чего можно будет заорать, они ж нездешние, не знают, что там сто лет никто не дежурит. Так, опять ты трястись начинаешь не ко времени, просто стой и слушай, и жди, когда... они там что, тоже — стоят? Чего они стоят-то? Кого... накаркала на свою голову, овца: голоса и снежный скрип, стихшие было, становились громче, приближались и приближались. Юлька медленно, поскуливая от страха, стала пятиться назад по тропе, точно зная, что бежать она никуда не сможет, что бежать некуда. А они были уже совсем рядом, в нескольких метрах, и вдруг оказались прямо перед ней — сначала один, тот, что в кепке, а потом из-за его спины шагнул в сторону стриженный. Остановился, разбрасывая и притаптывая рыхлый снег под ногами.
— Опа, сибирячка, тормознись на треху слов, — первый подошел еще на шаг, Юлька видела его теперь ясно, почти как днем: свалявшийся от талого снега мех на козырьке кепки, из-под него белесые глаза со зрачками-точками. Короткая дубленка нараспашку, серый какой-то свитер. И — нож. Он держал его в одной руке, а в другой держал обломок ветки. Он строгал эту ветку, и белые стружки летели из-под ножа, и одна стружка прилетела прямо Юльке в грудь, отскочила от куртки, а другая не отскочила, зацепилась. Юлька стояла, замерев, и видела только этот нож и его ленивую работу — лезвие казалось белым как сало, и таким же белым были срез на ветке, и летящие из-под лезвия стружки.
— Мы вас ждем-ждем, а вы вату катаете, — заговорил теперь стриженый, двигая челюстями, будто пережевывая слово за словом, продолжая топтаться в снегу — не торопился, тщательно уминал под ногой каждый бугорок. — А у нас дело-срочка, стрём-контроль. Телефончик дашь нам позвонить? А? Мы вернем. А? — он скривился в ухмылке, повернулся к блеющей от страха Юльке, приложил к уху смятую в горсть ладонь, пошевелил скрюченными татуированными пальцами. — Че базаришь? Трубки нету? Или денег на трубке нету? Или чего у тебя где нету, кобыла, а?
Они переглянулись и начали ржать как припадочные. И в этот момент в Юлькиной сумке зазвонил телефон.
Широкий ремень сумки она еще в электричке перебросила наискосок через плечо, всегда так делала, когда ходила одна поздно, кто-то научил, чтоб не сдернули. Сумка почти невесомо болталась на бедре, не было в этом тряпичном мешке ничего, кроме ключей от квартиры и разной мелкой дребедени. Остатки от зарплаты, несколько сотенных купюр, хранились в карманчике на рукавице, а в кармане куртки лежал ее собственный телефон — он был, во-первых, разряжен, а во-вторых — Юлька сказала, промямлила, правду — на нем действительно не было денег, доступны только входящие. А сейчас сумка на бедре вибрировала, светилась и издавала уже знакомые Юльке уханья, бряканья и бормотанья. Внутри был тот самый чертов коммуникатор, она совсем о нем забыла, а его чертов владелец, наоборот, обнаружил-таки, очевидно, пропажу и стал трезвонить.
— А лютый у тебя рингтончик, — тот, что был в кепке, продолжал, как ни в чем ни бывало, строгать ветку, но ржать перестал, узкое его лицо с маленьким ротиком стало серьезным и сосредоточенным. — Так, щас спокойненько вынимаешь из торбы трубу, ничо там не нажимаешь, а передаешь мне. Одной рукой доставай, а если у тебя там газ лежит или шокер, то лучше даже не думай, зароем тебя тут...
Не было у Юльки ни газа, ни шокера. Одной рукой, не отводя глаз от белеющего лезвия, кое-как расстегнула она сумку, нашарила дрожащий и взвывающий кусок пластмассы, вытащила и протянула вперед. Клыкастый чертик опять выплясывал на экране — заставка была такой яркой, что Юлька на секунду ослепла, зажмурилась, но тут же открыла глаза — коричневый уродец опять приблизил рыло с той стороны экрана, треугольные глазки выглядывали прямо из ее ладони. Ножа Юлька больше не видела, а видела только эти игрушечные глазки — сердитые и хитрые одновременно, они все ярче отсвечивали красным, разгорались как угольки. Юлька не могла уже больше держать руку на весу, а телефон все не унимался, дрожал и гнусил свои напевы, и рыльце на экране подмигивало и гримасничало.
Но никто не забирал телефон из ее руки. Зато она вдруг услышала в стороне, где топтал снег стриженый, короткую возню и хрип, и потом сразу еще какие-то кудахтающие звуки. Юлька опустила руку и осторожно поглядела туда.
Стриженый стоял на коленях посреди вытоптанного им снежного пятака и булькал горлом и ртом, выдувая черные пузыри, куртка его была распахнута, а обеими руками он поддерживал под подбородком задранный до подмышек свитер. Его подельник в кепке склонился к нему, одной рукой придерживал за плечо, а второй методично, раз за разом совал нож в голый серый живот, под ложечку. Он бил и бил, толкая тело друга за плечо навстречу жалящему лезвию, которое больше уже не было белым, а Юлька стояла и смотрела, замерев, не в силах пошевелиться, и в руке ее, на экране коммуникатора, все плясал и пел игрушечный демон. Это продолжалось еще сколько-то секунд или может минут, а потом убийца опрокинул тело стриженого в снег, и повернулся, распрямляясь к Юльке.
— Такие дела, сибирячка, прикинь, — он опять засмеялся придурошно, а потом вдруг резко, так что слетела кепка, запрокинул голову, закинул руку с ножом себе за шею, словно замахиваясь, помедлил и с усилием потянул локоть в сторону, будто натягивая невидимую веревку. Пошатнулся от выстрелившего из артерии кровавого фонтана, но руку не отнял, продолжал тянуть. Еще с полминуты он постоял от Юльки в двух шагах, качаясь и приплясывая, обеими уже руками задерживая брызжущее из глотки, потом упал навзничь на тропу, заскреб по снегу ногами и затих.
Телефон в Юлькиной ладони тоже затих, перестал звучать, светиться и вибрировать, чертик спрятался в его черное электронное нутро — видно, настырному владельцу или кому-то из его адресной книжки наскучило трезвонить. Стало совсем тихо. Юлька упала на колени рядом с трупом своего несостоявшегося грабителя, и ее вывернуло наизнанку. Спустя минут пять, тяжело дыша, захлебываясь и всхлипывая, она попыталась подняться, ткнулась рукой во что-то — это оказалась вмятая в снег меховая кепка — и ее вывернуло снова.
***