Спасите

От следователя он вернулся уже вечером, чтобы забрать оставленную впопыхах сумку. Было то суетное время на исходе рабочего дня, когда пустели коридоры и мы с Мирославой замирали в предвкушении самостоятельное ночного дежурства. Давно «наевшиеся» романтики старшие устало собирались домой, поглядывая на нас, кто с сожалением и тревогой, кто с искренней ностальгией по забытому азарту.

Мы знали, Юрия Алексеевича вызывали в прокуратуру. Обычно бодрый балагур, он приехал сегодня с каким-то растерянно-угрюмым видом, молча прошел в раздевалку за вещами. Выйдя, так же молча махнул рукой на прощанье, но наш великан и беззлобный грубиян Володя остановил его у двери, пробасив:

— Так ничего и не расскажете? Это всё из-за последней поездки в район?

Присев на стул, Юрий Алексеевич принялся, бормоча, застегивать сумку.

— Вовчик, может завтра? Ты же знаешь… Я скоро уезжаю насовсем. Вечером после смены накрою поляну, там все и расскажу…

— Ага, знаю. Хирурги придут, накачают вас как обычно, и ни хрена опять не узнаем. Куда вам сегодня? Дома же никого…

Юрий Алексеевич — большая умница и спец экстра-класса, как развелся с женой стал часто оставаться у хирургов по разным торжественным поводам после работы. От этих застолий больше всего страдала ночная смена. Им приходилось забирать его оттуда веселого, потом загружать в такси. На следующее утро всем на удивление он являлся свежим, с гладко выбритыми румяными щеками, во всем отглаженном, и с неизменной задорной усмешкой на моложавом лице. Так длилось уже полгода. До развода он почти не пил и принесенные пациентами коньяки раздаривал. Кроме умнейшей головы, этот почти шестидесятилетний врач имел завидную удачу и легкость в руках ко всем сложным манипуляциям. Все до одного, не говоря уже о нас, интернах, с восхищением и завистью наблюдали за его работой руками в операционных и при реанимации.

А он, казалось, и не замечал своей легкости, всегда непринужденно и виртуозно делая дело, да еще успевал шутить и подбадривать всех вокруг, особенно в критические моменты. Говорили, нескольким коллегам он помог избежать неминуемой тюрьмы из-за осложнений в работе только благодаря своей выдержке, изяществу отточенных навыков профессионала и доброй, жизнерадостной натуре.

Имея огромный врачебный опыт, всегда в запасе новую историю, и будучи увлекательным рассказчиком, к обычной бытовой жизни он, как часто случается, не особенно приспосабливался. Страдал созерцательной легкомысленностью и абсолютным отсутствием честолюбия, от чего, видимо, и ушла от него жена, привнеся в судьбу Юрия Алексеевича черную полосу. Помощь явилась неожиданно — кто-то рассказал, что в Иркутске нужны до зарезу анестезиологи с высшей категорией. Давали двухкомнатную квартиру и хорошую зарплату. Юрий Алексеевич засобирался сразу, надеясь хорошо там устроиться, сойтись вновь с женой и забрать их туда с сыном. Теперь он готовил документы, но, как назло, вышла эта поездка в район, а потом следствие.

Володя достал из холодильника двухсотграммовый флакон уже разведенного с глюкозой и аскорбинкой спирта.

— Вот… Посидим. Меня зав сегодня с этими сосунками, — он кивнул на меня с Мирославой, — для контроля в ночь оставил. Еще херня какая! У нас такого не было. Пришли в интернатуру — и сразу пахать по одному… Никто штаны не держал. Ладно, давайте сядем, и по пятьдесят капель для согрева… А вы всё же поделитесь, Юрий Алексеевич, оно и сопливым, может, полезно будет.

Все выпили. Юрий Алексеевич с вновь проступившим на щеках румянцем расположился в лучшем, уютно продавленном кресле у окна.

— Собственно, вызывали-то меня в качестве свидетеля. А началось со звонка нашего областного акушера-гинеколога — Ирины Борисовны, будь она неладна.

— Небось, на эпидуралку в роддом позвала? Угадал? — ухмыльнулся Володя.

— Именно…

— Ясен пень, кого же звать, как не вас! Видел я однажды вашу работу — блеск! Баба в сознании, обезболена по самую шею, базарит с вами и с акушерами, а те в это время в ее открытом брюхе копаются. Потом мальца достают — и к мамке на грудь… Ну, понятное дело, сразу слезы, поцелуи, сопли, обнимашки… Я, лично, из-за этого роддом и не люблю. Как вы всю эту слякоть переносите, не понимаю! Но сделано все по высшему классу. Это при том, что хороших одноразовых игл нет, да и катетеры наши хреновые. Золотые пальчики у вас, и голова мудрая, дай вам Бог здоровья… Давайте еще по одной…

— Ладно, ладно тебе… Там не всё так просто оказалось. Приехали мы в районный роддом. Роженица с высоким давлением, с преэклампсией, да еще сто десять килограмм. Ирина Борисовна уперлась, как врытый в землю танк. Именно тогда срочную операцию для спасения матери затеяла. А эпидуралку я решил делать потому, что обычными средствами давление уже не удавалось снизить. Вы же знаете, она снижает давление, я хотел это ее лечебное свойство использовать. Правда, иногда оно падает резко, но тут уж тщательно следить надо... Володя, ты не раз испытал, как это бывает тяжело, а молодые еще встретятся, вспомнят. Но, не в этом дело…

Мирославе спирт развязал язык, она подвинулась поближе:

— Наверное, судороги у роженицы на операции случились? Да?

— Не угадала, Мирочка. Расскажу сейчас. Когда достали ребенка, я понял, что сейчас начнется кутерьма. Судя по сроку он и должен был родиться сильно недоношенным, этого ожидали, но такого… Он оказался еще и критически малого веса. Вова, может, видел таки? Это не ребенок, а плод еще. На ладони умещается горсть тоненьких ручек и ножек, синюшных и чахлых. Короче — для вас, ребята, чтоб было понятно — уменьшенная мумия человека. Ко всему прочему, он еще и не кричал, значит, не дышал.

Неонатолог на столике реанимировала, а у женщины истерика случилась. Давление скакнуло моментально. Тут не до сантиментов. Ввели реланиум, «загрузили» родильницу по полной для ее же блага. Иначе — судороги, кровоизлияние и смерть. В общем, мне некогда было на этот плод посмотреть из-за ситуации, да и не помог бы я там ничем. По приказам все плоды с массой больше пятисот грамм и даже с единичными признаками жизни должны быть реанимированы, а там уже надежда на класс дыхательной аппаратуры. Но даже в крупных мировых клиниках таких спасают всего-то около десятка из сотни. А тут — районный роддом… Неонатолог взвесила — было пятьсот два грамма. Потом унесла его к себе в отделение, а мы заканчивали операцию.

— А дальше? Что потом с женщиной?.. А с плодом? — Мирослава, с ногами забравшись на диван, уже почти плакала. Володя и я, забыв про спирт, тоже слушали с тревогой.

— Дальше — больше… Пока родильница просыпалась в реанимационной палате, мы сидели в ординаторской и заполняли историю родов с картой анестезии. Пришла неонатолог, сообщила: из всех признаков жизни у плода имелась только пульсация пуповины, и та через минуту исчезла. Несмотря на интубацию, вентиляцию с кислородом и массаж, он так и не задышал. Записали, как мертворожденного. Пришли родственники, им было сказано, что ребенок сильно недоношенный и мертв при рождении. Теперь они хотели встретиться с нами, узнать про женщину.

Завели в ординаторскую мужа и заплаканную мать родильницы. Рассказав всё о ее состоянии, заверив, что теперь жизнь вне опасности, областной акушер-гинеколог объяснила им, что по закону матери показывают такой плод, как это ни жестоко. Но она должна знать, насколько жизнеспособным тот родился. В нашей ситуации из-за риска смертельных осложнений от сильных эмоций, родильницу пришлось временно усыпить. Поэтому — сейчас им предстоит пойти в отделение новорожденных, и кому-то из них засвидетельствовать, что плод мертв, подписав потом документы. Муж отказался, а мать женщины после колебаний всё же согласилась пойти.

Когда мы уже заканчивали писанину, в коридоре послышались крики и топот. Из распахнувшейся настежь двери вбежала мать женщины с выпученными глазами. Вцепившись в мое плечо, она завопила так, что я содрогнулся:

— Спасите его!..  Он живой! — кричала она и рвала на мне халат.

Через секунды удалось выяснить, что во время показа плода произошло то, что называют необъяснимым казусом… Невероятный случай вызвал у нее обморок, потом истерику и последующий бег назад в ординаторскую. Ребенок, принесенный для показа, как труп, — пищал в пеленке и сучил синей ножкой.

— Ой! — Мирослава всплеснула руками, — но, как же?

— А, так… Бывает это с сильно недоношенными плодами. Крайне редко, но бывает. Иногда они очень живучи, — плохо, что не надолго. Если бы педиатр это знала, то десять раз проконтролировала бы ситуацию, возобновила прежние попытки реанимации, и не выносила бы еще живого под видом мертвого. Трудно даже представить состояние и мысли родственников.

Скоро я был в отделении новорожденных. Неонатолог уже к тому времени снова заинтубировала плод, но даже на высокой концентрации кислорода тот и не думал розоветь. У таких нет сурфактанта, еще не созрел. Из-за этого все лёгочные проблемы. Но даже после его введения положительный результат далеко не гарантирован, тем более здесь. Я попытался что-нибудь выяснить у неонатолога, женщины средних лет, по-видимому с опытом. Она на самом деле не слышала сердечные тоны у новорожденного в операционной в течении пятнадцати минут реанимации, и потому прекратила ее. Тогда она сама была не своя от неожиданного воскресения, что-то внушать ей было бесполезно.

Вовчик ожесточенно почесал тату парашюта с буквами "ВДВ"на волосатом плече:

— Что ж она, курица тупая, не видела, кого выносит? Прибил бы, гадюку. Вас же всех подставила!

Юрий Алексеевич закивал, рассеянно разглядывая свои руки:

— В общем, наладил параметры вентиляции, сделал коррекцию терапии и вызвал по рации наших детских реаниматологов. Что еще оставалось?.. Когда я уезжал, извинившись перед родственниками за неонатолога, ребенок чуть-чуть стабилизировался. Правда, за него дышал аппарат и проводилась жесткая интенсивная терапия. Прогноз был пессимистичным, и я этого не скрывал. Потом его забрала реанимация, и там уже плод, а в этом сроке он называется именно так, умер, не дожив до утра. Чудес не бывает, тем более в районной больнице, — Юрий Алексеевич замолчал, повертел мензурку в руке и продолжил:

— Зато там, как и везде, бывает другое… Недосмотр и низкий профессионализм. Муж женщины потом жалобу в прокуратуру подал на неонатолога, как водится. Однако, ребята, роддом — это дело тончайшее, требует, как нигде, опыта и соблюдения всех стандартов и протоколов. Гораздо важнее соблюдение этических медицинских норм. Этому вас, Мирочка, учили еще на первом курсе и называлось это — деонтология. Да? Но научить этому нельзя. Оно в человеке или есть, или его нет от природы вовсе…

Мирослава всхлипнула. Володя, крякнув, потер затылок и потянулся за флаконом. Я спросил:

— Юрий Алексеевич, ну а эпидуралка-то потом продолжалась, или женщину разбудили и перевели на инъекции? Как с истериками справлялись? А что у следователя вы говорили?

Он помрачнел как-то сразу и, встряхнув седеющей головой, сказал, сощурившись:

— Печально всё это… Ты у меня один из лучших учеников по эпидуральной анестезии, в роддоме работать думаешь, а из рассказа моего так ничего и не понял. Хрен с ней, с анестезией и со следователем тоже. Ну, выходили они бабу, всё было хорошо, как и ожидалось, и следователю я все как нужно рассказал… Не в этом суть…

— В чем же?

— Роддом это большой головняк и засада, — пробасил Володя.

— Если бы только... Роддом — двойная ответственность. Пациентов сразу двое: мать и плод. В критический для матери момент мы вынуждены применять методы терапии и анестезии такие...  Мягко говоря, не идут они на пользу плоду, — он поднялся с кресла и заходил по ординаторской, задвигая брошенные в беспорядке стулья под столы. — Это только дикая природа жертвует матерью-самкой ради продолжения рода. Вспомните гибель лосося, некоторых насекомых, осьминогов, грызунов. У нас с вами задач много. При угрозе жизни прежде всего спасаем мать. Так же? Молодая — родит еще. Гораздо хуже, когда новорожденный не успел созреть, и эта беременность — последняя надежда. Люди, это такая трагедия… У возрастной, или у внезапно заболевшей, а то и с рождения больной женщины, прошедшей муки лечения, операции — потом должен погибнуть ребенок… Вот тогда анестезиолог и акушер между молотом и наковальней. Так, что — готовьтесь принимать тяжелые решения. У Бога нет других рук, кроме наших, как это ни помпезно звучит… Всё, поеду я, — он засобирался, — завтра еще много чего предстоит.

Он уехал, и тогда зареванная Мирослава заявила, что фиг она теперь пойдет в роддом работать, как хотела раньше… Через два часа мы бежали на срочный вызов в приемное, а в моей голове, казалось, всё еще стоял заполошный крик той испуганной женщины.

Юрий Алексеевич теперь в Иркутске со своей семьей. Уже на пенсии, но работает. После интернатуры я остался в роддоме, стараясь не забывал слова своего учителя, искусного профессионала и замечательного человека, однажды рассказавшего эту историю.