ПРОЕЗДОМ В ЛОНДОН

 

1.

Благая весть о божественном статусе настигла меня в совсем другом городе. Относительно чужой страны.

 

« ВИТЯ НАШ БОГ! ЦОЙ ЖИФ!!» - агрессивно-пурпурный, кракалястый речитатив хамски раскроил неприметную и мирную стену. Вот так, походя, ткнуло родиной. В грузный от местного пива живот, и сразу ввысь, в голову. Всплеск нефильтрованного счастья. Или ностальгическая отрыжка в 5 %. Последний вариант ближе к истине.

 

Градуса, однако, хватило. Я спустился с небес в ближайший подземный переход, и совершил глупость.

 

МП-3 – говно формат. Названия песен на хохляцкой мове. От пива изжога: вода не та. Не тот хмель. Не тот солод. Одна радость, что Цой жыф. А то уехал бы я, к дьяволу, в Лондон. Но божественное присутствие не даёт спрыгнуть с киевской иглы. Причащаюсь питерской аудиокровью, сбиваю дозу местного абсурда. Нынче в моде «Бумбокс».

 

Прелесть какая – бумбокс! Бум! Бокс! Динамично, задорно, бессмысленно. Майдан, Крещатик, братья Кличко. И каштаны цветут. Жирно так, приторно.

 

Девки под каштанами ходют. Приятные, сочные девки, в масть каштанам. Цветут. А вокруг мужики толкутся. Как шмели. Глухо жужжат, все в полоску. Поперечную. Хоть и так поперёк себя шире. Как и мова, головы дивно круглы и опрятны. Подстрижены, приглажены, спортивны. Крепкий, основательный, чернозёмный народ. Не чета мне, болотному горлуму, - зарос, как лошак, худ и тёмен.

 

Впрочем, одна из гарных дивчин глянула с интересом. Та, что божественный диск мне отрыла из кучи бумбокса. В припадке энтузиазма наврал с три короба: да, мы тогда, с Витей, в 87-ом, отжигали на Рубинштейна, ух! Кино, там, вино, и домино. Секс, наркотики, рок-н-ролл. Город трёх революций. Ясен хрен, что участник. Ветеран. Всех трёх. Сразу.

 

Вру я легко. Потому как всю жизнь. И не только себе.

 

Это, руку на сердце, и неплохо. Девочка, вон, осталась довольна. Оксаной зовут. Кажется... Пох@й. Нам с ней не жить, потому что я весьма холост. Таким, как я, место в Лондоне.

 

 

2.

Лондон – город убеждённых холостяков. Вычитал где-то, давненько. Врезалось на всю жизнь. Почему? Потому что сам такой. Это состояние души, образ жизни, а если дальше копнуть, то и мировоззрение. Весь мир или скручен в семейный рог...нет, сплетён в тугой узел, -- или автономно холост, отстранён. Холостяк является вещью в себе, он самодостаточен, и, как любой одиночка, непредсказуем. Медведь-шатун. Настоящий холостяк не рождается, а просыпается в жизнь. Он не стремится в мир, его туда разбудили. Поэтому он не видит мира, а косит на него исподлобья, сильно миром недовольный.

 

Ближе всего к холостякам стоят бл@ди. Их роднит врождённая обречённость на одиночество. Антогонизм к семейным узам, привязанностям, долгу и морали. Если они волею судеб и попадают в силки ложно понятых социальных истин, обрастают супругом- домом-детьми, то это майя, мираж и надувательство. Дом строится на песке, любовь на лжи, дети искалечены уже в проекте. Разве что побитая жизнью бл@дь воткнётся в кондового холостяка. Наоборот, разумеется, но не суть. Тут возможны варианты, порою забавные. Даже удовлетворение возможно. Своеобразное такое, вывернутое против себя, перекрученное состояние. Вроде мастурбации перед кривым зеркалом. К тому же им легко расстаться. Если, конечно, они не поубивают друг друга. Шатун непредсказуем, бл@дь неисправима. Страшно, но весело, чёрт возьми. Адреналин. Тот, что толкает кровь по венам, говно по трубам, а человека по жизни. Идёт он по жизни не смеясь, а криво улыбаясь, но хоть идёт, а не киснет портянкой в семейной квашне, вместе с тюлевыми занавесками, постельным бельём, и пелёнками. Идёт в свой Лондон. Или Париж. Бл@ди финишируют на берегах Сены, холостяки ближе к Темзе оседают. Гипотетически, в душе, в идеальной модели. На деле же Лондоном может стать хоть Москва, Петербург или вот, пожалуйста, - Киев. Главное, чтоб город побольше, в нём более естественны затерянность и одиночество. Как остановка на пути в небесный Париж или Лондон, очень даже ничего. Особенно летом.

 

Летом хорошо видно, кто есть кто. Если в пять утра на балконе стоит мужик в трусах, курит натощак, и натощак-же пьёт пиво – это явный холостяк. Вполне вероятно, что в комнате у него за спиной на тахте разметалась какая-то блядь. А вот если он в пять утра пьёт из горла водку, копаясь в поисках бычков даже не в пепельнице, а в ящике для рассады, то это уже настоящий холостяк. Натурал. И вместо бл@ди у него в комнате стопудовая бл@дь, то есть бл@дь, на которой он счастливо женат месяц, два, а то и больше, хотя это не важно, потому как осенью разведутся, как пить дать. Ему остро захочется в Лондон, ей в Париж, они полетят разными рейсами. Париж с Лондоном разделяет вшивый Ла Манш, поэтому они уверяют себя, что это не навсегда, это так, передышка, тайм-аут, лучший выход на данный момент. На деле же она оказывается в Сургуте, а он в Бобруйске. С*est la vie. И это неплохо.

 

 

3.

Я пью «Бехеровку» и смотрю в чужое небо. Напиток достаточно крепкий, но опять же приторный. Как местные девичьи груди, традиции, и каштаны. Небо высокое, как и хотелось. В Питере оно давит, об него задеваешь головой. Правда, там я пил на шестнадцатом этаже. Настойку боярышника. Под «Оптиму». Тут седьмой, «Camel» и настойка с более благородной рецептурой. Поднялся я, или опустился? Небо выше, или сам присел? Там я из окна наблюдал строительство высотной башни, потом гипермаркета, затем...Затем наскучило и обрыдло. Картину несколько скрашивало далёкое кладбище. Слева. Тут кладбище по правую руку. Напротив стеклянная башня, ну надо же, а?! И какая-то промка неясная, поезда опять же мимо гремят. В основном ночью. Почему так?

 

Переселяюсь отсюда, решено, обстоятельства. Квартирка получше, лоджия гигантская. Правда, опять поезда: вокзал в десяти минутах ходьбы. И пустырь. А ещё цокольный этаж. Небо будет – выше не придумаешь. Только вот что за понт в такой лоджии? Носки сушить, да кактусы культивировать... Пиво уже не попрёт, да и водка вряд ли. Пить водку, глядя на пустырь – прямой путь к безумию.

 

Зато там не будет карликов, однозначно. Не знаю уж, насколько опасна баба с пустыми вёдрами, но вот лилипут меня прибил не по-детски.

Вылез я в пять утра по москве, – так и живу по кремлёвским курантам, чтоб впереди планеты всей, - не спится с бодуна, сушняк долбит, дай, думаю, в ночник прогуляюсь. По утренней свежести. Абрикосов цветущих сонной неги вкушу, с плакучей ивой всплакну мимолётно... Ёпссс!!! Лифт громыхнул, двери разъехались, и...

 

Двери по сторонам, глаза на лоб. Явление отрока Варфоломея: лысый, маленький, горбатый, личико сморщеное, в складочку, как у старичка шарпея. Складочки, однако, в щетине. Брутальный такой чел, хоть и в умывальник ему нассать разве что с табуретки. Глазёнки на меня вытаращил, брыльца сурово обвисли. В обезьяньих ручках – ведро. В ведре, на дне, какая-то ересь: то ли говно, то ли плодородные местные почвы. Запашок так себе, гнилью тянет. Я от неожиданности аж отстранился, и руки к лицу – а ну как махнёт черномор в больную голову своим зельем?! В четыре-то ночи по местному, да с бодуна....

 

Нет, вышел, просеменил к самой насосанной, под красное дерево, двери, тару аккуратно поставил, ключ достал, ковыряется. Ключей целая связка. Как у Плюшкина. Тот, помнится, тоже помойку под замком сохранял от чужого завистливого ока. Я бочком, деликатно, опять к лифту, пупочку надавил, а тут в спину: «Свете привет передай!». Голосом таким басовитым, вроде Вия, - «Поднимитеее мнееее векииии, ууууу!». Откуда что берётся, прости господи?! Повернулся, а он мне лукаво подмигивает и рылом косит, типа в панибратской циничной ухмылке. «Ага, говорю, передам». И в лифт спрятался. Всё, аллес. Знал бы Свету, жил бы в Сочи...Какой там Цой, тут жыф -- Гоголь!!!

 

Я потом с ним познакомился ближе. Заинтриговал он меня, эльф картофельный. Раз, когда начало уже шквалить от группы крови напополам с бехеровкой, и жутко хотелось метнуть харч на родину, прямо с балкона, решил пробить эту тему. Рассудил просто. Вряд ли у этого недоноска есть половинка. Он сам, бл@, как четверть. Значит одинок, как степной волк Чак Норрис, и тему поддержит. Да и не разоришься с таким малолитражным, а поглядеть интересно, бесплатный цирк. Опять же, в творческом кризисе новые впечатления – самое то. Мальчик-с-пальчик в быту. Чем не тема?! Это я уж сам себя гоношил, просто впадлу стало глушить в одну харю. Штаны натянул, бобочку оранжевую, - мало-ли этот перец национал-патриот? - бутыль прихватил, и к нафокстроченной двери направился. Звоню, весь заранее приветливый, как свидетель иеговы, а тут, понимаешь, из распахнутой двери вылезают очень неслабые сиськи. На длинных ногах, и все в локонах. Рыжих. Не сиськи, разумеется, а то что сверху. И всё это дело молчит. Довольно неодобрительно. А я так растерялся, что не нашёл ничего лучше, как заявить, что пришёл, мол, от Светы. К хозяину. Его нет? Ух ты! Ну ладно, я пошёл, звиняйте. Какой Светы? Да так... Потом как-нибудь, при личной встрече, когда ваш гарный хлопец вернётся, приятно было, суп убегает, пока.

 

Ну, а вечером он и сам пожаловал, ясный пень. Когда я уже состоялся как личность. В мясо.

 

 

4.

Чёрт, мне ужасно хочется в Лондон. Где лондонский дождь, карлики неженаты, по пустырям не громыхают товарняки. Меня не радует щедрое солнце, достал Труханов – я валялся на пляже, благосклонно разглядывал достоинства местных дам, жизнерадостно окунающихся в Днепр, меня радовало, что восемьсот лет назад ровно напротив крестили Русь, и вдруг заметил, что в железные трубы, вкопанные в песок, сверху воткнуты какие-то ветки. Имитация пальм, закос под Гаваи. Почему-то меня огорчил нездоровый закос, просто жесть какая-то. Я убежал с этого Бали так стремительно, что забыл плеер. Кто-то нашёл, обрадовался. Предполагаю, что питерского бога утопили в том же Днепре, как и Перуна. Другие люди, другое время, другие боги. Всё шиворот-навыворот, и если не вокруг, то во мне.

 

Я тогда пил с гномом, и всё думал: так жить нельзя, это неправильно. Он обдирает по ночам кору для орхидей, живёт с двухметровой бабой, передаёт привет моей квартирной хозяйке. Он, сука, думал, что я её муж! Бля, он сам-то её видел?! Ещё бы – сморщенный вафельник рассупонился по диагонали, - у него с ней БЫЛО. Мне можно, я же не муж, поэтому.... Я схожу с ума. У этого выползня баба с модельной фигурой, а у него, понимаешь, БЫЛО с каракатицей. И он думал, что у меня с ней тоже БЫЛО. Или ЕСТЬ. Или БУДЕТ. Карлик качал мою бехеровку, как насос, и не пьянел. Только становился всё гаже и интимней. Пожурил меня за акцент. Сказал, что писать книги – х@йня, вот орхидеи – это вещь. Обругал Россию за газ. Пообещал приватизировать Крым. Узнал, что мне всё это пох@й, насупился, допил, и ушёл не попрощавшись. Пока я с ним пил, наш рост почти уравнялся.

 

Нет, я уеду. На пустырь. Там нету развратных карлов. Хрен с ним, что уже не балкон, а терраса. Плевать, что носом уже закопался. Насрать, что сакральный диск про@бал. Это ещё один шаг к Лондону, надо двигаться, двигаться.

 

Я читал, что Высоцкий часто маячил на балконе, курил, вглядываясь в ночное небо. Он был холостяком высшей пробы. Плевать, что у него была парижская жена Марина Влади. Она и была нужна лишь для одного – чтобы рассказать. О том, что когда он, — подавляя отрыжку, морщась от дыма, ёжась от сырости, - вглядывался куда-то вдаль, то это был поиск. Творческий поиск. Себя, и того самого Лондона. Думаю, что в Лондоне он встретился с Витей. Похоже на то. Завидую, надеюсь, жду.

 

У меня, кстати, за спиной тоже проснулась жена. Только вряд ли она что-нибудь расскажет, вся в парижских мыслях и переживаниях. Плевать. Лондон – дело мужское и камерное.

 

Жаль только, что рассказать ей будет особенно не о чем. Я не Высоцкий. В Лондоне вовсе не нужен.

 

Хрен с ним. Допью, и уеду.

В Бобруйск.