Alterlit

Жемчуг

Уже год, как машина осталась мне единственным верным другом – терпеливым и преданным. Были мелкие ремонты, пробитые шины, съезд в кювет, плутания по дорогам и направлениям неопознанным навигатором. Она все терпит, везет меня в разные концы центральной России, по ее закоулкам.

 
Ежеутреннее бритье я безболезненно оставил три месяца назад, с легкостью бросил службу, – шесть месяцев назад, семью и дом – восемь, – тихо и равнодушно, словно не было пятнадцати лет совместной жизни, быта и какой-никакой, но истории. Зато, приобрел стойкое желание поселиться в глухомани, и, оно завладело мною полностью.
 
Какие теплые, уютные, как пуховый платок названия селений: Мышкин, Таруса, Осташков сулили уединение и покой в деревянном домике на тихой улочке, где чья-то свадьба или смерть уже событие.
 
На поверку выходило: то местечко вокруг заплеванного семечками и окурками вокзала, где у ларьков и пельменных кипела вся жизнь с персонажами, то умирающая деревня, разрезанная напополам асфальтовой дорогой, украшенной блинами из курей и кошек и удивляющая богатыми кирпичными домами, торчащими среди покосившихся изб, как золотой зуб в старушачьей пасти. А то глухомань с такими испитыми, предсмертными в прямом и душевном смысле лицами, что лучше и не видать. Я покидал местечки без сожаления и увозил разочарование.
 
Зона поиска все ширилась, рассматривая карту, я все чаще заглядывал за Урал, и понимал, что обрести нечто приближенное к уютно раскинувшемуся в зеленой долине кантону с размеренным, индивидуалистически-нейтральным проживанием здесь невозможно. Следовало ли мне присовокупить к поискам женщину? Нет, – безоговорочно отвечал я. Ничего нового, неизведанного она не даст, – одна маета.
 
Я очутился никому не нужным, и это пожалуй хорошо для них же, – кому не нужен. Но вот что плохо – никто не нужен мне и плохо это для меня. Отсюда рукой до вопроса о смысле жизни, а очень по-русски искать его знаете где. Может быть, я и колесил как заводной в поисках тихого уголка, чтобы зацепиться за простоту и понятность, отдышаться и подумать, – что дальше?
 
Он стоял у киоска быстрого питания и пересчитывал мелочь на ладони.
 
– Привет. – тронул его за плечо.
– А-а…Привет… – равнодушно ответил он и отвернулся, считая встречу прощанием же. Но, вдруг, его посетила мысль и он переиграл. – Ты?! Не узнал, извини. Ты как здесь?
– Живу... – ответил я и пошел мимо. Он мне и тогда был неприятен, и сейчас привлекло лишь любопытство.
– Постой, постой! – Юрка забежал впереди и виновато улыбнулся, – мол, какие обиды между старыми друзьями. Кивнул на вывеску кафе. – Дело есть. Зайдем?
 
Спешить мне было некуда, а интерес был.
 
– Как дела в деревне? – спросил, усаживаясь за столик.
– Не знаю. Я уже год тут пельмени леплю, в промзоне, у армян. Хочу тебе кое-что предложить. Выгодное дельце.
– Какое у нас тобой, Юра, может быть дельце. – предупредил его от ненужных заявлений. За корм для этого слюнявого рта (салат, шашлык, пиво) я хотел получить коротенькую справку и распрощаться.
– Не спеши, не спеши. – ласково попросил Юрка. – Вот, глянь чего.
 
Он достал платок узелком, растянул узел зубами и протянул что-то на ладони. Это была горстка жемчужин, странной, неправильной формы, но чистого, глубокого, с матовой голубизной цвета.
 
– Жемчуг? Не товарный.
– Настоящий! – закудахтал Юрка. – Ты ювелир? А я в скупке был. Настоящий сказали! Купи?
– Мне не нужно. Откуда это у тебя?
– Откуда, откуда…Из деревни. – не сильно переживая за несостоявшуюся сделку, Юрка сунул платок в карман и придвинул тарелку с мясом.
 
Всплыл в памяти Рыбалыч, лесничий с миноискателем, горящие избы и ужасный собачий вой, наводящий необъяснимую тоску и заставляющий шевелиться волосы на макушке.
 
– Лесник дал?
– Ага! Как же. – Юрка зло ухмыльнулся. – По зубам он мог дать. Мой это, я нашел. Такая история, что …сразу не расскажешь.
Намек был ясен. Я заказал графинчик водки и еще пива, попросил для себя пепельницу. Юрка захмелел с трех рюмок. Ел громко, неряшливо и перемежал странный рассказ сытыми порыгиваниями, и переспрашивал: – Не веришь?
– Почему... Верю…
– …этот же гад, что и Лешку и меня хотел в избе сжечь. Я в тот день крепко выпимши был. Приспичило понимаешь в полночь в туалет. Страшно, а делать нечего – иди на двор. Сидел - сидел, и, задремал. Очнулся, слышу за стенкой, – на дворе вроде кабан похрюкивает и топчется копытами тихонько. Я в щелку глядь, а это он! Ходит, к ставням доски налаживает. Здоровый! Волосатый как…Я не долго думая выскочил и бегом, – штаны на ходу натягиваю. Когда пьяный, – я отчаянный. И к вам тогда влетел, – помнишь конечно. А дальше…
– Помню. А жемчуг откуда?
 
Юрка не врал, описывая поджигателя. Таким, как увидел его той ночью и я. От воспоминаний дрожь по спине.
 
– Возьми еще пива. – запросто потребовал он. – Жемчуг я нашел. А как, я тебе расскажу как другу, но только чтоб никому! Слышь, Миха?!
– Обещаю.
– Лешка мне все рассказал. Мы с ним корешки были. Я бы на его месте тоже не удержался такое в себе носить. Короче! Ходил он однажды по лесу, деревья мертвые насекал для порубки. И уже под вечер уморился, сел под сосну, перекусил, свистульку срезал – любил дурень поиграть. Наиграл короче…Смерть себе и меня дома лишил! Козел!
– Ну, и?
– Ну и…Пиликал, пиликал и закимарил…
 
 
2. – Хорошая у тебя машина, Михаил. Большая.
 
В размере заключалось по его мнению главное достоинство. Он излишне внимательно слушал мои технические выкладки и поддакивал, желая сделать обладателю приятное, но неизменно завершал:
 
– И большая. В деревне такую сроду не видали.
 
Мы направлялись на рыбалку, в его – Рыбалыча деревню, затерянную в нетронутых лесах за полтысячи километров в северо-западном направлении, в озерном краю, где рыбу по его словам берут запросто, как богатую ягоду – не ленись, протяни только руку.
 
Точку нашего отправления, название деревни и ее координаты я умолчу, чтобы жадное как саранча, мобильное и точное как ракета племя с джи-пи-эсом не нагрянуло и не разрушило, быть может последнюю сказку, страшную и необыкновенную в своей правдивости.
 
Нет ничего лучше, чем в сорок лет катить на хорошей машине далеко и как можно дальше – думал я, – наблюдать входящую в красу майскую природу и осознавать, что ехать тебе еще и ехать. Багажник набит простыми и понятными вещами: палатка, мятый котелок, банки с тушенкой, неизменная триада: лук, картошка, пшено для ухи. Топор и снасти. Водки – изрядно. В попутчиках у тебя по-умному простой, а не простодырый знакомый, с которым я чуял, можно будет молчать у воды хоть неделю или выпивать и говорить обо всем.
 
С Рыбалычем мы были именно знакомцы. Сошлись на почве помешательства на рыбалке. Он – практически по медицинским канонам, я – делал первые шаги в этом направлении. С недавних пор мне стало необходимо одиночество. Я купил удочку и под предлогом увлечения рыбалкой, сбегал. Сидел, глядел на воду, ворошил костер, думал, ненароком выуживал рыбу. Захватило чувство туго изогнувшегося удилища и сопротивляющейся под толщей зеленой воды потусторонне поблескивающей рыбы. Этот блеск словно сулил что-то.
 
Рыба постепенно забивала морозилку, а потом скопом выбрасывалась женой – ведь есть магазинный лосось – замороженный в диетически выверенной поре, лишенный паразитов и умело закрашенный до фиктивного розового цвета, близкого женской душе.
 
С каждой сотней намотанных километров природа преображалась. Дорога становилась уже и извилистей, а лес наоборот – прямел и ширился в стволах и богател кроной. Зонты борщевика достигали чудовищных размеров.
 
Останавливаясь до ветру, я искренне восхищался матерым лесом, густотой и сочностью высокого разнотравья, родниковой свежестью воздуха. Рыбалыч на это самодовольно улыбался – то ли еще будет.
 
Вскоре вкатились в удивительной густоты снегопад. Два десятка километров пролетели, неся смерь крылатым снежинкам – бабочкам. До трех раз выходил, чтобы оттереть засаленное стекло и оказывался в едва шуршащей метели. Переплетенье белых крыльев, черных лапок, усиков сплошь укрыло перед машины коркой, напоминающей неокрашенное папье-маше в своей газетно-журнальной эстетике.
 
Рыбалыч уже совсем по-хозяйски развалился в кресле и вроде равнодушно поглядывал по сторонам. Набив несметно крылатых созданий, съехали на грейдер. Нещадно протарахтев почти сорок километров, вдруг всеми колесами спрыгнули на грунтовку, упруго-влажную, как кекс на отборных яйцах и сметане. Адский резонанс в который вошли с щебенкой: машина, поклажа, наши зубы, мелочевка по карманам, вдруг исчез, оставив гудение в голове.
 
«Земля в иллюминаторе..» – в туже секунду прорвалось из радио в воцарившейся мертвой тише. Мы плыли, словно в невесомости по мягкой земле.
 
– Теперь недалеко. – успокоил Рыбалыч и продулся как подводник. Не лишне – после дикой тряски в ушах поселилось ощущение избыточного давления.
 
 
3. «Протокола осмотра места происшествия и первоначального наружного осмотра трупа на месте его обнаружения.
 
Деревня ….,… р-на ….,обл. «…» мая 20...г.
Осмотр начат в 10 час. 05 мин.
Осмотр окончен в 14 час. 40 мин.
Следователь прокуратуры…р-на,…обл., лейтенант юстиции Иевлев А.Г., руководствуясь ст. 87, 178-180 УПК РФ, с участием судебно-медицинского эксперта Борзых Ж.П., бюро судебно-медицинской экспертизы гор.…., в присутствии понятых гр….., произвел осмотр места происшествия …. Об обстоятельствах происшествия известно со слов...»
 
Голубоватый дымок курился только над обвалившейся внутрь печью. Там едва тлели обломки стропил. Следователь в гремящей пожарной куртке колом и с фонарем, в резиновых сапогах, брезгливо полез по приставной лестнице в погреб. Наверху, среди частью обвалившихся, частью устоявших по периметру обугленных стен, осталась девушка в сапожках и с фотоаппаратом на груди.
 
– Не задохнетесь, Александр Григорьевич? – позвала она.
– Нет, нормально. – донеслось из под земли. – Рассолом пахнет. С хреном вроде. Банки с огурцами полопались. Пишем. Погреб размером три на три. Высота потолка сто семьдесят.
 
Девушка принялась строчить.
 
– Тело лежит лицом вниз, наискосок, головой от стены ориентированной на север, ногами к стене ориентированной на запад. Макушка обожжена до обугливания, свод черепа обнажен. Видимо, угорел сидя под крышкой, а когда она прогорела и припекать его начало и корежить, – свалился. – рисовал страшную картину следователь и крикнул помощнице. – Это не пиши! Это так, для себя.
 
С подступающей дурнотой в лице, та уронила руку.
 
– У-у... – обреченно донеслось из дыры. – Давай камеру. Работа дураков любит...
 
Осматриваясь по низу, девушка подобрала подол светлой юбки, присела, и, отводя взгляд, опустила в провал камеру на ремешке. В свете вспышек, лежало раздувшееся, черно-желто-розовое тело, – точно огромный клубень печёной молодой картошки, лупящейся кожурой. В изголовье – россыпь закопченных кружочков – монет.
 
Было погожее утро. Безветренное и ясное, оно обещало хороший день. Возле ограды с пожухлой от огня травой, переговаривались со строгими лицами старухи. В ногах дремали, выкусывали блох собаки.
 
Позади старух почесывались спросонок два пугала в спортивных костюмах – явно городские. Пялились как бараны на девушку среди останков дома. Опухшие рожи лоснились от загара и водки. Рыбачки…
 
В отдалении, сидели на лавке два деда и курили с самого утра. Помыкивала корова. Громко фыркая на слепней, лезущих в ноздри, протащила повозку на резиновом ходу грязно-серая лошадь. Свесив ноги, что окорока в спортивных штанах и калошах, покачивалась бочком краснолицая, толстая баба – везла скошенную траву. Из копны торчало древко косы с примотанной проволокой деревянной загогулиной – чтобы ловчее держать.
 
В распахнутой настежь прокурорской «Ниве» обедали чаем и бутербродами судмедэксперт с криминалистом, в ожидании, когда придет их черед работать на пепелище. Уже нагретый упорным майским солнышком воздух оглушительно звенел стараниями какого-то пустяка – кузнечика.
 
« Из протокола: «С места происшествия изъяты:…
4. Фрагменты (нижний, верхний) жестяной облицовки входной двери с гвоздями вбитым по шляпку. Симметричный фрагмент порожка и верхней части дверной рамы, со следами пробоя предположительно от гвоздя;
5. Девять монет достоинством пять рублей, 1827 года чеканки. Предположительно золотых;
6. Четыре монеты достоинством «Полуполтинник», 1764 года чеканки. Предположительно серебро.»
 
Нащелкавшись до зайчиков, следователь аккуратно (пальчиками, пальчиками за перекладины) выбрался из погреба и с наслаждением разогнулся, сладко потянулся на солнышко и зелень и честно сказал:
 
– Какого хера! Ладно, в городе режут, грабят, а этим-то, что делить? Красота-то какая, воздух! Спивайся себе на здоровье. Н-е-ет, туда же… Вот откуда он золото взял?
 
Грузно спрыгнув с почерневшего, рассевшегося кирпичного фундамента, указал девушке на обугленные доски, лежавшие перпендикулярно сгоревшим стенам:
 
– Даже не сомневайся, Анна, – ставни подпирали. А доски взяли из кучи, что после строительства осталась. Ты спросишь, а как же дверь, Анна?
– Спрашиваю.
– Еще проще. В дверь попадаешь с крыльца. С высокого, заметь. Подпереть как ставни, – в землю, – не выйдет, – длины доски не хватит. Только если в балясины ограждения, а оно деревянное, на соплях. Поэтому дверь берут, и заколачивают. Дверь толстая, обита жестью с обеих сторон. Гвозди вколачивают под прямым почти углом в дверной порожек из бруса. Гвоздь… Гвоздь, ты сама видала – двадцать пять сантиметров. За сколько к примеру, ты забьешь такой?
– Ну...
– У тебя сил не хватит. Я – минуты за две, и то, приноровиться надо. Хозяин проснется сразу же, если вообще спал. Он мужик мощный. Пока гвоздь только наживляли, мог вместе с забивальщиком дверь вынести, – тут физика на руку, – отворяется наружу, и тяжелая. А гвоздя вбили два… Что думаешь?
– Инсценировка?
– Инсценировка. – передразнил помощницу. – Тогда бы его на кровать уложили неживого! А он сам в погребе очутился, почти целый. Гвозди как по маслу загнали, вот он и не слышал. Или услышал, да поздно. Вмятины на внутренней жестянке – это он ломился. Тут мне не понятно…
Девушка вдруг замялась: – Можно я пойду в машину? Останусь там, пока вы тут…
Он бараном уставился на нее. Не понимал: – Что мы тут?
– Ну, Алексан Сергеич. – заныла Анна. – Ну, пока тело вытаскивать, осматривать будут…
– Нет! – отрезал тот с явным удовольствием в серых глазах.
– Ну пожалуйста, я потом спать не смогу.
– Давай зови, этих...Закругляться пора.
 
Помощница направилась к «Ниве», обиженно загребая модными, расписными сапогами в зеленой траве.
 
– Ты у меня еще к нему в морг наездишься… – крикнул ей вслед. – Инсценировка…
 
Из «Нивы», отряхивая крошки, выбирались двое с чемоданчиками. Терли глаза за очками.
 
 
4. Попетляв среди душистых, звенящих лугов, повсюду упиравшихся в стену густого леса, машина въехала в крошечную деревню на одну прямохожую улицу. Избы вместе с сараями можно было перечесть по пальцам. На кривых плетнях сушились на солнышке сбитые за зиму в комки перьевые подушки, перины и даже валенки, блестели стеклянные банки.
 
Из механизации заметил в бугристом проулке только перекошенный от времени тракторный прицеп на дутых шинах, срезанных по низу, уныло уткнувшийся сцепкой в кочку, как пьяный повесивший нос.
 
– Вон теткин дом. Крайний слева. – указал Рыбалыч на черную от старости избу, скрытую заросшим травой забором по самые окна. – Заодно крышу починим... – будто невзначай уведомил он и я понял назначение промасленного свертка в багажнике – гвозди.
– Починим…
– О! А это что за новости! – он высунулся в окно и вылупился на выплывающий из-за последних в улице изб свежесрубленный домик. Домик стоял в отдалении, у опушки леса. Вернее торчал как бельмо, потому что белыми стенами и масляно отливающей жестяной крышей разрушал явную гармонию, в которой жила с окружающей природой покосившаяся, черная от времени, замшелая по крышам и торцам бревен деревенька.
– Москвичи, мать их! Добрались! – догадался мой спутник. – Теперь начнется – моторки, девки! Ух, как ненавижу! Пропала деревня. Давай туда, глянем что ли! – в сердцах приказал он.
 
Едва подъехали, как из дому вышла заплаканная женщина с девочкой на руках, а следом рослый, в русой бороде, широкоплечий мужчина с рюкзаком. Он вел за руку мальчика лет четырех.
 
– Лешка! Тут его раньше изба стояла. Ничего не понимаю. Здорово! – высунулся Рыбалыч в окно. – Твой скворечник?
 
Я кивнул. Мужчина зло поглядел на нас, – мы явно были лишними. Подсадив мальчишку в старый УАЗик, он попытался отобрать у женщины сумку. Та, словно играя, перекидывала её из руки в руку, а у самой губы поджаты и подбородок подрагивает.
 
– Когда успел, Леша? – ласково спросил Рыбалыч, и, довольный, уведомил меня. – Лесник местный, ага.
– К твоему приезду… – отрезал лесник, махнув рукой – не до тебя! Красивая женщина вцепилась в сумку и отказывалась садиться в УАЗик. Глаза ее наполнялись слезами.
 
Я выкрутил руль, надавил газ. Шурша травой и переваливаясь, машина развернулась.
 
– Стой! – потребовал Рыбалыч. – А, ладно! Поехали. Я уж думал москвичи, но, слава богу, свои.
 
Теткина изба была пуста. Дверь закрючена на загогулину не больше рыболовного крючка на щуку. Окна настежь. На лавке у печки эмалированное ведро покрытое дощечкой и голубая кружка в ржавых болячках отбитой эмали. Сонно жужжат мухи. По бревенчатым серым стенам, в молниеобразных (как рисуют дети) трещинах, развешены пучки сухих трав. На столе невиданная керосиновая лампа. Я с опаской взглянул на потолок – лампочка была.
 
– Где ж тетка?
– В лесу, где еще. Земляника пошла. Наколи дров, я печку затоплю, сварганим что- нибудь. Да побольше делай – вечером баня.
 
Мы сразу решили, что первый день отдохнем с дороги, попаримся, посидим вечерком. Мне вдруг впервые за многие месяцы стало весело – сроду не топил печь. Понравилось мне здесь. Было очень покойно вокруг, никакой сумятицы на душе. Вот рублю дрова, потом надо носить воду в баню, после мыться. Просто и понятно.
 
Тетка объявилась на закате. С корзинкой укрытой платком в алых отметинах и палкой в руке. С упругим, сытым дроботом высыпала ягоду в большую кастрюлю и засыпала лежалым, пахнущим мешковиной сахаром.
 
– Ты песку привез, Константин? – это она Рыбалычу.
– Привез. И соли и масла, консервы еще, гвозди на крышу.
– От, хорошо.
 
Она с аппетитом ела томленую в печи картошку с тушенкой и даже не думала отказываться от поднесенной рюмки:
 
– Сама-то не готовлю почти. Испеку хлеба раз в две недели, щей сварю. Молока беру у соседки. Старая стала, с печью не навозишься, да и есть уж не охота, какая тут еда. – в третий раз подкладывала она себе со здоровенной чугунной сковородки.
– А почто лесник бабу свою спровадил? Вся в слезах.
Старуха оживилась: – Прибил?
– Лицо не битое. Заплаканное говорю.
– Так не знаю. – она утерла замасленные, ввалившиеся в неряшливый рот губы. – У нас последнее время нехорошо.
– Чего еще?
– Что ни день скотина с ума сходит. Коровы, козы посреди ночи благим матом ревут. Собаки воют. Куры несутся из рук вон.
– Почему?
– Нечисть какая-то бродит. – простодушно ответила тетка и ее рука с ложкой замерла.
 
В сенях с грохотом свалились ведра и вошел веселый малый, лет тридцати. От порога оглядел наши распаренные рожи и ласково объяснил:
 
– А у меня бани нет, сгорела два года как. Моюсь у всех по очереди...
– Сегодня вроде не моя? – сердито спросила тетка.
 
Тот оставил без внимания язвительные слова, поздоровался за руку и уселся к столу:
 
– А я смотрю – машина. Не иначе Константин Семенович с друзьями, на рыбалку. – достал из пиджака зеленый граненый стаканчик и не спрашивая налил всем.
Я мысленно ухмыльнулся на такую бойкость, а Рыбалыч объяснил: – Знакомься, деревенский дурачок.
– Юрий. – привстал малый. – Я кстати торговый техникум закончил, в городе работал. Надоело, вернулся на свежую природу.
– Я же говорю, дурачок.
 
Мы рассмеялись и выпили. Тетка еще посидела, погладывая на стремительно пустеющую бутылку и кряхтя вышла. Юрий с аппетитом ел картошку и по-хозяйски подливал.
 
– А на какие шиши, лесник дом поставил? Неужели нашел чего? – спросил Рыбалыч. – Вы ж друзья.
– Говорит, тесть подкинул. Свое кое-что было. – безразлично отвечал Юрий. – Вы надолго?
– А жену куда повез?
– Да почем я знаю. – отмахнулся он. – Вы мне скажите Михаил, что в городе с зарплатами?
 
 
5. Разбудил меня истошный собачий вой. На печи охала и перекатывалась с боку на бок, шебурша в десяти одежках, как мешок с луком, тетка:
– Константин, затвори окна. – жалобно звала она. – Господи помилуй. Константин!
 
Рыбалыч храпел на лавке. Я поднялся и высунулся в окно. Метрах в сорока, там где улица обрывалась тропинкой в густой траве, ведущей к белому домику лесника, похаживали собаки и заливисто выли на повисшую луну. Они топтались словно у невидимой черты, переступить которую не решались.
 
В белом домике загорелось под коньком оконце и тут же захлопнулось створками ставень. Собаки не унимались. И тут, с опушки леса им ответил такой жуткий, наполненный страданием вой, что я со страху присел за развесистым алоэ на окошке.
 
Собаки как по команде развернулись и пулей рванули в деревню свернув назад морды и заливаясь как сумасшедшие. Шерсть на загривках стояла дыбом. Началось настоящее светопреставление.
 
Заорали петухи, лошади протяжно ржали, стуча копытами в стены яслей, мычали безостановочно коровы. В избах загорался свет. Кто-то шарахнул из ружья – раз, другой. Я поскорее захлопнул окно и подрагивающими руками защелкнул щеколды.
 
– Приехали… Что за чертовщина. – взволнованный, я зачерпнул из ведра, попил и сердито замер на лавке у печки (руки под мышки), пережидая какофонию, в сравнении с которой ночной вой сирен, гудки машин и воющие над домом самолеты – колыбельная. Рыбалыч безучастно храпел. Бабка возилась на печи.
 
Скоро все угомонилось. Вздохнув, полез на высокую кровать. Только прикрыл глаза, как издалека, из лежащего на многие километры леса донесся тот же обиженный, печальный вой. Собаки лениво ответили и тут же смолкли.
 
– Формалисты. – обругал я собак. – У вас под носом неизвестно кто бродит, а вы…Господи, кто ж так страшно может орать? Неужели тетка права про нечисть? – думал я, укладываясь поудобней. – Да нет, чушь же. Павлины тоже орут, что заикой станешь. Зверь это…Зверь…Хотя…Надо было перед сном в нужник сходить…
 
Утром было ленивым и тихим, как дитя спросонок. Никто не бегал по домам и не судачил о ночном переполохе. Неопохмеленный Рыбалыч отмахнулся от меня и стал угрожающе собираться за рыбой, словно та в чем провинилась.
 
Сидя на продавленной никелированной кровати, я зевал и почесывался. Неуютно, –так всегда, когда просыпаешься в чужом дому. Сладковато-приторный дух обиталища одинокой, неряшливой старухи вызывал чувство, будто на тебе чужой костюм, вплоть до исподнего.
А та, кряхтела у печи, бренча заслонкой и чугунками в маслянистой печной «патине».
 
– Бабушка, а что ночью-то было? Может медведь заходил?
– Какой медведь… – равнодушно отвечала бабка. – Их поди всех вывели. Крупнее лося никого не встретишь. Помоги - ка. – она протянула мне чурбачок и широкий нож – наколоть лучины на растопку.
– А кто же орал?
– Нечисть. Больше некому. И раньше такое бывало, люди рассказывали, только не у нас.
– А кто стрелял?
– Не знаю… Тут в каждом доме ружье.
– И у вас? – с надеждой спросил я.
– А как же, – на чердаке. Двадцать лет крышу подпирает.
 
Я спрыгнул с кровати и бегом к Рыбалычу.
 
– Так тебе и дали патронов. А утку они огурцами бить станут? Отсюда за патронами ехать, не доехать. – отмахивался тот.
– Заплатим. Ружье нам у озера не помешает. Ты спал, а я слышал, как оно выло. Жуть.
– И за бутылку не дадут. Ты лучше собирайся, Михаил, собирайся. Глянь, – я уже готов, а ты в трусах. – он укоризненно развел руками над грязным куском брезента, с бесчисленными крючками, поплавками, блеснами. – Сейчас позавтракаем и тронемся. Зашла ночью куница иль барсук, собаки всполошились, а ты сразу патроны искать.
 
Хорош барсук, подумал я, но, пристыженный, принялся выгружать из машины снаряжение.
 
Бабка взялась печь хлеб. Быстро позавтракав на краешке стола (который она уже припылила мукой и брякнула кастрюлю с подошедшей опарой), мы нагрузились рюкзаками, удочками, полиэтиленовыми канистрами с водой, вышли за ограду и направились к лесу.
Добраться к месту на машине нечего было и думать – дороги к лесному озеру попросту не было. Два километра предстояло пройти лесом, перелесками заросшими травой по плечо.
 
Через полтора часа, взмыленные, вышли к большому озеру, соединенному притоками в непролазных камышах с цепочкой озер поменьше. Выбрали кусочек бережка попросторнее, свалили поклажу на землю.
 
Только я отвалился от канистры с колодезной водой и присел покурить, как Рыбалыч погнал меня за дровами:
 
– Да не жалей, чтоб на всю ночь хватило. Без костра, что за жизнь. Будем веток зеленых подкидывать, от комаров спасаться. Здешний комар этикеток на флаконах не читает. Ему мажься не мажься…
 
Комары действительно были огромны и атаковали именно с яростью, вернее не скажешь. Я с треском валил сухие деревца, пританцовывая и перекидывая топор с руки на руку, чтобы бить кровопийц, сладостно запускавших жало до упора, аж по самые зенки.
 
Возвращаясь с охапкой сучьев на берег, каждый раз с удивлением наблюдал, как скоро организуется наш быт.
 
Быть мне вечным дровосеком, понял я. Потому что к моменту, когда я вернулся лишь в третий раз, Рыбалыч уже разбил палатку, сладил треножник над местом для костровища, навтыкал в берег рогаток для удочек, вырыл в песке здоровую яму для засолки рыбы и выстлал её папоротником.
 
Спрятал в высокую траву (в холодок) канистры с водой и провиантом. Наконец, вскипятил чай в котелке, и, демонстративно, со сладкой масляной улыбочкой в мой адрес, ввинтил в прибрежный песок бутылку водки. Ох и ловок мужик. Без него, не управился и к вечеру.
Запаренный, я с улыбкой наблюдал картину и предвкушал: рыбалку, уютный трескучий говорок костра, звезды, тихий плеск воды и блаженно-пустую от мыслей голову, которую заботит только, – а успеет ли остыть вторая бутылка, потому что мы, идиоты, решили обойтись одной.
 
К закату порядочно взяли рыбы. Были счастливы. Вечер опускался в такой красе, что сердце замирало. Только представьте – совершенно застывшее зеркало воды, берега в густой, бархатной зелени. Тут же нависает синий лес и солнце устало присело на макушки деревьев прежде чем завалиться в них спать и золотит только лесную верхушку горящую огнем, а ниже уже по-хозяйски вступает в права сумрак.
 
От нагретой воды тянет сырым теплом, квакают сонно лягушки, очертания размашистых берегов, становятся все неразличимее, – темнеет. И вот звезды высыпают в таком количестве и свете, что захватывает городской, неискушенный в астрономии дух. И тут самое время костру с искрами, дымком и сытно побулькивающему котелку.
 
– Готова. – сказал Рыбалыч и мы закурили. Нам пошли сигареты, а ухе жаркая головешка из костра.
 
Он с чувством разлил по стаканчикам водку, плеснул и в котелок, и, замерев на секунду, счастливо вздохнул и сказал очень верно:
 
– Ну, давай. За рыбалку.
 
Выпили и принялись за уху. Необыкновенно хорошо. Я грыз рассыпающуюся на хрящеватые, студенистые частички рыбью голову и впервые всерьез ответил себе – да, мое место здесь или еще глубже. Правильно сделал, что развязал руки домашним, пока не выкинули как рыбу из холодильника. Дочь выросла и даже не заметила исчезновения. Лучше уйти по-честному. Работа? Женщины? Я их презираю пожалуй более работы – разряженные, бессмысленные, куда лучше моего сведущие в автомобилях.
 
Тут, из деревни докатился выстрел. Я взглянул на Рыбалыча. Тот удивленно кивнул:
 
– Стреляют. Что такое!
– Я же тебе говорил. – укорил его и предупредил. – Сейчас заорет, барсук твой.
 
Стало не по себе у черной воды, посреди бескрайнего, векового леса из сказок. Мы поднялись, с опаской прислушивались – что дальше? Но все тихо и мы уселись на бревне и продолжили ужин.
 
– А ты, бздунишка. – тихонько рассмеялся Рыбалыч и налил по-второй. – А если б выпь услышал, в штаны накла…
 
Договорить он не успел. Вдруг из чащи, донеслось протяжное: «Уау-муа-у-у» от которого мурашки брызнули и зашевелились волосы. Голос был необычайно сильным, глубоким, грудным, – ей богу будто бабьим. То, что надвигалось из лесу, словно жаловалось, жалело себя, было опечалено и зло. Страшно! Еще несколько минут, и оно выйдет из чащи прямиком на нас.
 
– Заливай огонь! – зашипел неожиданно растерявший презрительное добродушие Рыбалыч и схватил топор. – Да не ухой же!
 
Он резво лягнул ногой и стряхнул мне в руки сапог. Зачерпнув полный , я залил костер, схватил нож, и как по команде мы отползли в высокую траву. Замерли. Несколько по-настоящему страшных минут ничего не происходило, а потом вой раздался левее. Существо удалялось вдоль по берегу жалобно постанывая. Это не был зверь, но кто? Бессмысленно описывать, что я чуял. Выйдете ночью на самое покойное и упорядоченное место на земле – на кладбище, и пусть каркнет потревоженная ворона – поймете.
 
Время тянулось, у меня затекли ноги. Вдруг, взвыло с противоположного берега. В голосе была невыразимая тоска. Мы просидели в траве еще около часа, прислушиваясь и замирая от каждого шороха, прежде чем рискнули вернуться к палатке.
 
Ясное дело – глаз не сомкнули, о костре и думать позабыли. Сидели пришибленные и наблюдали, как наплывает туман с воды и путается в осоке, как все холоднее мерцают звезды. Вернуться в деревню, через густой черный лес – думать не хотелось. К утру пала обильнейшая роса, мы окоченели. Когда над лесом показалось солнышко, Рыбалыч первый раз, жадно закурил и сказал, запинаясь сквозь пахучий дым:
 
– Зря я тебя за патроны на смех поднял, Миша.
 
 
6. Из сохранившейся по причине оголтелой безнаказанности, царящей в дореформенных органах МВД, аудиозаписи допроса свидетеля Зотова Юрия Петровича, 198. г.р., прож…,
 
Голос монотонно: – Так вы настаиваете, что вас не могли видеть в ночь с двадцать девятого на тридцатое мая, в период с ноля часов десяти минут до половины второго ночи на месте пожара в доме лесника Вахлакова?
 
Зотов насмешливо и глумливо: – Говорю же – дома спал. У нас рано принято ложиться. Тут вам не город, бездельников нет. А кто меня не видел, так я ему десять рублей должен, вот и напяливает статью.
 
Голос еще монотонно, но уже с нотками бешенства: – И вы не слышали, как вам стучали в дверь, в ставни, вызывали на улицу?
 
Зотов почти издевательски: – Сплю крепко, – устаю. И воздух тут снотворный. К тому же, я был сильно выпимши. Купил накануне самогону.
 
Усталый вздох. Голос грустно, кому-то третьему: – Вась, не пиши. Достал меня этот шибздик. Два часа возимся…
 
Грохот отодвигаемого стула. Шаги. Голос скучающе: – Ты думаешь, посмеемся и водку пойдешь трескать? Не. Я тебя, не сходя с места из свидетеля в подозреваемые перелицую.
 
Зотов недоверчиво: – За что?
 
Голос вкрадчиво: – Покойничек-то, приятель твой. Вы с ним вот так. – шелест потираемых ладоней. – Про золотишко ты зна-а-л. И лестницу чердачную у него накануне взял.
 
Зотов испуганно: – А что лестница? У меня вон ветки…отпилить…береза.
 
Голос уверенно: – Лесник мог из пожара чердаком уйти, а без лестницы с табуретки до чердачной крышки на потолке не достать. Да к тому ж, она и из хаты на замке, и с чердака. Лестницу ты забрал, а тут на тебе – пожар, а ставни-то подперты и дверь заколочена. Ну что? Видели тебя на пожаре?
 
Пауза.
 
Зотов подавленно: – Видели… Как Липенков и показывает, я на карачках домой уползал. Со страху… Видел я, кто лесника сжег. А на меня вы зря.
 
Шаги, шум отодвигаемого стула. Голос ласково: – Ну вот, видишь. Вася, пишем. Кто это был? Из ваших?
 
Зотов понуро: – Нет. Это…вроде мужика…здоровый, волосатый…как бы…. – далее неразборчиво.
 
Голос угрожающе: – Что?! – скрип стула. – Ф-у-х! Вы что там у себя жрете? Из чего гоните? Какого лешего мне в протокол совать? А?! – угрожающе. – Вась, не пишем.
 
Зотов запинаясь, умоляюще: – Ну не вру, богом клянусь! Я первым на пожар прибег – дружок все ж. А как его увидел, у меня ноги отнялись. Здоровый, как бык, весь в бицепсах, глаза красные, волосы бабские до жопы, а между ног такое болтается – конь позавидует. Вы б увидали, сами б на карачки встали.
 
Голос взбешенно: – Я тебе сволочь еще раз объясню, если не понял!
 
Голос третьего: – Полегче, полегче! Диктофон пишет.
 
Голос злобно: – Сотрем, не впервой...!
 
Из протокола допроса свидетеля Вахлаковой Екатерины Владимировны, 198... г.р., прож….
 
Вопрос: – Расскажите, при каких обстоятельствах, накануне пожара, вы с детьми покинул дом вашего мужа Вахлакова А.П. Когда и как это было?
 
Ответ: – Муж отправил меня к родителям в деревню, вечером двадцать седьмого мая. Я не хотела уезжать, просила увезти только детей, но он настоял.
 
Вопрос: – Почему?
 
Ответ: – Потому что накануне, ночью меня едва не убили.
 
Вопрос: – Кто и при каких обстоятельствах?
 
Ответ: – Последнее время на деревне было не спокойно. Муж на ночь замыкал окна, ставни и запрещал открывать. Даже чердак запирал. Спать было душно. Младшая – доча, приболела и лежала мокрая – подушка насквозь. Я решила проветрить.
 
Вопрос: – Во сколько это произошло? Муж спал с вами?
 
Ответ: – Нет, в соседней комнате. Было за полночь, точнее не знаю. Я открыла окно, ставни и выглянула наружу. На окраине деревни собаки брехали. Я постояла, впуская воздух минуты две, не больше. Высунулась ставни закрыть, а меня из-под стены кто-то так схватил за горло, что пискнуть не могла.
 
Вопрос: – Вы разглядели кто это был?
 
Ответ: – Нет. Темно же. Разглядела потом, – я от страху так рванулась, что чуть в дом его не втащила. Её...
 
Вопрос: – Это была женщина?
 
Ответ: – Не скажу твердо. Получилось как. Я рванулась, оно на подоконнике очутилось, сидит как лягушка и держит меня за горло. В комнате ночник горел. Я разглядела огромную копну, прямо копну черных волос. Глаза большие, навыкате, такого буро-золотистого цвета, словно лягушиные. Нос очень курносый – ноздри прям на тебя смотрят и рот красный, толстый.
 
Вопрос: – Борода была?
 
Ответ: – Нет, что вы. Лицо скорее женское, но не человек это…Бледное очень… как молоко.
 
Вопрос: – Что было потом?
 
Ответ: – Она…оно, уставилась на меня таким взглядом, что поняла – сейчас задушит. А оно глазищами комнату обежала и в углу остановилась – там дети спят. Тут я сознание потеряла.
 
Вопрос: – Что было потом?
 
Ответ: – Не знаю, сколько лежала, но когда очнулась, все было тихо. Дети спят, собаки не воют. Меня трясти начало, как подумала, что она могла с детьми сделать. Но, не тронула… А меня - то она точно хотела убить. Там в глазах…ненависть! За что?
 
Вопрос: – Вот Вы говорите – «она». Все таки, это была женщина?
 
Ответ: – Я не могу точно сказать. Не могу…В голове до сих пор …кувырком все…
 
Вопрос: – Вы знали, что муж прятал в погребе золотые монеты..?
 
Из заключения экспертизы: «Характер пробойных отверстий (угол, направление) в жестяной облицовке двери и в симметричных ей сохранившихся фрагментах порожка и верхней части дверной рамы указывает, что дверь была прибита гвоздями, представленными на экспертизу в количестве 2 (двух) штук.
 
Гвозди: заводские, длина 250 миллиметров, диаметр 6 миллиметров. Применятся в т.ч. в домостроении. Все гвозди имеют характерную черту – шляпки под внешним воздействием сильно скошены в одной плоскости. Под разными углами, но плоскость строго одна. Это указывает, что каждый гвоздь был вбит с одного удара. В противном случае, шляпка несла бы следы сплющивания от череды ударов наносимых в плоскостях отличных от первого удара... Учитывая сказанное, а также длину гвоздей, можно предполагать, что лицо вбившее их, обладает огромной физической силой».
 
 
7. Я со страхом наблюдал, как Рыбалыч засунул за голенище нож, накидал в пакет рыбы из садка и не на шутку собрался в деревню.
 
– Ты что, Рыбалыч, одного меня хочешь кинуть?! Здесь?!Сдурел? Я с тобой!
– Не дури! Мы что, зазря полтысячи километров отмахали? Рыба идет дуром. Через пару часов вернусь с ружьем.
– Я с тобой... – не желал я его слушать и тоже принялся собираться. От мысли остаться наедине с лесом, озером мне стало не по себе.
– Не дури, Мишка. Не бросать же хозяйство, собираться дольше будем. Два часа и я здесь.
 
Он сунул в карманы куртки две бутылки водки:
 
– Днем ничего не случиться. У тебя топор. И сам ты здоровый бык. От тебя и медведь убежит, которого здесь нет. Ха-ха. Постыдись, ты чего!
– Ладно… Черт с тобой. Только быстро!
 
Я срубил поблизости осинку, заточил ее как можно острее и подсушил острие в углях – корову проткнет.
 
Через два часа он вернулся раскрасневшийся, с буханкой душистого хлеба и арендованным на три дня ружьем с двумя патронами. Хозяин двустволки взял клятвенное обещание патронов не тратить, а орудовать ружьем как дубиной.
 
Погода была отличная, мы разгулялись, отвлеклись рыбалкой и произошедшее ночью отодвинулось, затуманилось. Да и что плохое могло произойти среди такой первозданной красоты. Может, нам все показалось...?
 
Клев был на загляденье. После обеда пришлось вырыть еще одну яму под рыбу. Оружие вселяло уверенность. Мы перешучивались, избегая поминать ночное происшествие. Я даже искупался. После воды нестерпимо потянуло в сон – веки набухли и словно прилипли к высохшему глазному яблоку оставив узкую щелочку, в которую слепили водяные блики, рот разрывало протяжными зевками, движения стали разболтанными. Еще немного и угодил бы лицом в озеро – ноги стали ватными.
 
Рыбалыч поглядел, поглядел, как я тыркаюсь без толку, как снулая муха и велел лезть в палатку:
 
– Поспи до вечера. После я.
 
Для него было немыслимо отложить удилище и завалиться спать. Я незаметно прихватил топор и нырнул в душный сумрак. Как же сладко было упасть в ворох тряпья: ветровок, свитеров, запасных штанов терпко пахнущих дымом, землей, облетевшей рыбьей чешуей.
«Высплюсь… – сладко примащивал я под голову одёжу. – Пока клев будет, этот не успокоиться. А клев будет...»
 
Он разбудил меня, когда почти стемнело. Над огнем булькала уха. Рогатки одиноко торчали у берега.
 
– Уха первый класс. Ешь и смотри в оба… – деловито наставлял приятель, сидя в туго натянутом треугольнике палатки блаженно стягивая сапоги. – Разбуди в три. Сеть поставим, а то так – баловство...
 
Насколько Рыбалыч был близок к практической стороне дела, настолько же далек от созерцательной и эстетической. Несколько раздражало.
Умывшись теплой, пахнувшей тиной водой, мигом съел тарелку ухи и уселся на бревне – впитывать про запас красоту и покой. Подкладывал небольшие сучки, чтобы пламя только не умерло, не рвало теплый сумрак, не слепило, мешая видеть необыкновенные звезды. Так я мог сидеть часами, околдованный очень настоящим – костром, лесом, ночным небом.
 
Медленно переводил застывший взгляд с воды на звезды, на угли, на звезды, – мысли словно заснули. Застыло время – я провалился в прореху в его звездчатой подкладке... Ива уронила ветви в тихое течение. Упругие ветви плывут захваченные водой и с мягким плеском отпускаются ею, взмахивают, роняют бесшумно капли…
 
Открыл глаза. Начало четвертого наверное. Только-только вступала над озером и лесом предрассветная пора. Вот-вот начнет синеть над лесом. Озеро укрыто низким, плотным туманом. Под котелком умерли угли, мерцают как сигаретные огоньки. Ни ветерочка, все застыло.
Вдруг, с невидимого противоположного берега докатился звеня и подскакивая, что ледышка по замерзшей речной глади, тонкий женский смех. Сон как рукой сняло. Она смеялась открыто, счастливо.
 
Одна – решил я. Что она одна там делает? Кто она, в этом ночном лесу? И тут же донесся едва различимый мужской голос. Было не разобрать, что он говорит, но был вороват, пуглив и скован по сравнению с ее абсолютно открытым, мягко плещущим смехом.
 
Что за чудеса! Я мигом растолкал Рыбалыча, заткнул рот и одними глазами приказал молчать. Мы сели притихшие на бревне, четырьмя руками держа ружье на коленях, настороженно вслушивались, не зная, что и подумать. Женщина смеялась, ласкалась, а мужчина бубнил словно виноватясь. Она не проронила ни единого словечка – только смех, вздохи. Стало тихо. Потом послышались стоны, придушенные женской стыдливостью, тонкие счастливые вскрики.
 
– Ясно… – широко, по-собачьи равнодушно, зевнул Рыбалыч. – Никакого покоя. Взглянуть бы, кто это. В деревне одни старухи, во дела...
 
Туман над водой стал слоиться, поднимался и медленно опадал, – светало с каждой минутой. Верхушка леса порозовела. Послышался плеск – на том берегу купалась она – охала от радости. Плеск стих – вышла на берег. Только все смолкло, как над озером метнулся пронзительный, жалобный вскрик, наполненный невыразимой предсмертной болью. Мы так и подскочили на бревне, словно нас шибануло током.
Не успел крик заглохнуть в тумане, как весь берег ожил.
 
С оглушительным кваканьем из камыша волной посыпались в воду все до единой лягушки, со страшным шипением перевивались ужи, гадюки. Мелководье закипело от полчища гадов!
 
Из камышей, с прибрежного леса снялась спящая птица и реяла над озером, неистово крича всяк на свой манер. Пронзая туман стали вымахивать из воды такие ломти, что нам и не снились. Рыбины замирали на излете и обрушивались с оглушительным плеском. Рыба неистовствовала. Это продолжалось считанные секунды, – такие удивительные и страшные, что онемевшие мы только наблюдали выпучившись за происходящим. Так же неожиданно все смолкло.
 
– Все, не могу! – у Рыбалыча дрожали белые губы. – Ходу отсюда, покуда живы! Черт с рыбой. Хватай вещи.
 
Озираясь, кинулись собираться. Все вокруг сулило только страх. Хотелось бежать без оглядки.
 
Вдруг, Рыбалыч дико уставился на озеро: – Глянь...
 
Туман распадался. Озерная глядь была вся усеяна дохлой рыбой! В неподвижной воде страшно всплывали и всплывали рыбьи брюха.
Но и это не все! Хуже было то, что по правому берегу кто-то спешил в высокой траве – верхушки колыхались. Побросав вещи, мы уставили оружие на заросли и ждали едва не прощаясь с жизнью. Раздвинув зеленую стену, вышел человек.
 
– Лешка! – прохрипел Рыбалыч и выронил ружье, согнулся пополам и только крутил башкой.
– Вы чего тут? – грубо спросил лесник. Белесо-голубые глаза его бегали в запавших глазницах красивого, окаменевшего лица.
 
От радости, что это человек, я готов был расплакаться.
 
– Рыбачим! – воскликнул я и отбросил осиновый кол. – А ты чего?
– И я… на рыбалку.
 
– Какая к черту рыбалка, ты глянь что творится! – обрел дар речи Рыбалыч и указал на воду.
 
Лесник едва повернул голову: – В протоки пойду. Там возьму. – и отряхнул совершенно вымоченный по пояс плащ и зачем-то объяснил. – Роса…
И как появился, так и нырнул в стену зелени.
 
Счастливые, что кроме нас есть еще люди, мы быстро собрались и рысью припустили от проклятого озера. Рыбу все ж таки забрали.
 
– Все, хорош! К черту такую рыбалку! – задыхаясь, ругался мой спутник. – Сегодня-завтра крышу чиним и айда. Нервы не железные...
– А что он там делал? Тоже поди все слышал...
– Не знаю. Только в сапогах у него воды по колено. Слыхал небось, хлюпало? Роса…
 
Ночью, в своем новеньком доме сгорел лесник.
 
 
8. Бревенчатый, из звенящего сухого леса, – дом лесника горел на славу – жарко. Нечего было думать подступиться и махать на огонь ведрами. Через каких-то двадцать минут, строение покосилось, и с грохотом стало рушиться, выбрасывая в черное небо спирали искр.
Дело было скверное. Старухи завыли-запричитали, решив, что в огне погибло все семейство, пока не вспомнили, что лесничиха с детьми уехала еще третьего дня. Поохали и присудили всю ночь пугать из ружей неизвестно кого, с тем и разошлись. До зари постреливали с крылечек, отпугивали кого-то…
 
Сон мне не шел: «Приехал в глухомань, на звезды, на закаты-рассветы, на покой с самим собою, – ожесточенно думал я, – а тут на тебе, такая чертовщина, что ноги в руки и айда поскорей. На семьдесят километров ни души, одни леса озера. Как набегут, всех в одну ночь пожгут..." – с замиранием думал я неизвестно о ком.
 
Заснули только с рассветом, – глаза продрали лишь к обеду. Сходили на пожарище – там уже орудовал следователь с подручными. Молоденькая, разодетая в белое городская дуреха, торчала как пугало среди скорбных головешек. Работнички…
 
Позавтракали, накинули за упокой лесничего и занялись крышей и сборами. Было решено, – поутру – бежать.
 
Я прибыл на стене бани старую рыболовную сеть и принялся развешивать провялиться промытую от соли рыбу. Осатаневшие осы на глазах выедали в ней дырки, да не где-нибудь, а как на заказ – в толстых, мясистых спинках. Еще им по вкусу пришлись серебряные рыбьи глаза. Я со своей глупой веткой раздражал злых ос, и они меня попросту отогнали.
 
Не выспавшийся, с раздраем внутри, я малодушно покорился, обиделся на ос и надув губы как ребенок убрался укладывать вещи. До рыбы ли тут…
 
С ветхой крыши до самого вечера цокал молоток. Рыбалыч мухой ползал, сердито закусив во рту гвозди, – тянул шею, высматривая, где еще непорядок.
 
Когда он слез, мы закурили и решили что предаваться унынию глупо и надо закончить отвальный вечер баней, чтобы лучше спалось в машине. Ночевать в хате наотрез отказались. Повеселели, – жизнь брала свое, да и вечерело необыкновенно красиво – сине-малиново-золотисто с зеленым подбоем.
 
Да-а, вечерело, как и всегда в этой двурушной местности замечательно красиво! Сказочно. Огромные березы, росшие меж изб, широко развесившись глянцевой, молодой листвой пламенели в закатном солнце и каждый листочек багровел и золотился.
 
Полегшая от полноты соками трава, облитая закатом, казалась червонно-золотым персидским ковром. Воздух приобрел вечернюю свежесть и упругость. К черту грусть! Такая краса вокруг! Эх!
 
Старуха нажарила полную сковороду рыбы, испекла в золе прошлогодней картошки, нарвала в огороде охапку хрусткого зеленого луку, крупными ломтями порезала хлеб, сама забралась на печь и задернула занавеску.
 
Выпили. Полегчало, обмякло. Разбирали руками сладкую, тающую во рту рыбу, скручивали жгутами ядреный лук и макали в соль.
 
– Я ведь чего удивился, когда дом его увидал? – рассказывал Рыбалыч. – Думаю, добился таки своего парень, нашел чего-то, молодец стало быть.
– Чего?
– Давно было дело – одолевали деревню мыши. Прямо нашествие какое-то! Лешка еще пацаном был. Любое бревно, колоду на улице отвороти, – они сидят кучками и ни с места, – глядят. Ну понятно, и в дому от них житья нет – выселяют. Коты в растерянности, – мыши их за лапы кусают и не боятся.
 
Я только усмехнулся на это.
 
– Вот не верит! – всплеснул руками пьяненький Рыбалыч. – Правду тебе говорю! Отец Лешкин придумал, – он тоже лесником был, – поймать куницу иль ласку и приручить, чтобы мышей извела. Зверь лесной, злой, он не съест, так передушит. Ну ему долго ли, лесному человеку? Высмотрел гнездо, руку сунул в дупло, там его конечно цапнули, зато вместе со зверем крест черный достал. Говнецо, грязь обтер, а он как засверкает, – серебряный! Как он там очутился? Он семью порадовал и в город, но только не в милицию – сдать за награду, а по барыгам. Короче, поселили его прям неподалеку, на всем казенном. Вышел, а сынок его с миноискателем по лесам лазает – богатство ищет. Он его учил, учил, да без толку. Потом помер от туберкулеза. Вот я и подумал…
 
Вдруг раздался лай собак, чтоб им пусто!
 
– Закройте ставни от греха. – завыла с печи тетка. – Христом, богом…
 
Соединение двух исконных увлечений (баня, водка) порождает третье исконное – спесивую глупость. По-русски вроде – удаль.
 
– Ничего, бабуль. – покровительственно успокоил я ее. – Сейчас как шарахну из ружья, все угомонятся. Достали бля!
 
Вразвалку снял со стены ружье, переломил, оглядел потемневшие донца патронов, взвел курки и прислонил к столу. Взглянул вопрошающе на Рыбалыча, предлагая продолжить рассказ.
 
– Кхе! – кашлянул тот и покосился на окно. – О чем это я? А-а, ну вот…Увидел дом и…
 
Через улицу бухали к нам шаги. Затрещал плетень и раздался шум ломящегося через заросли малины тела. Со звоном стекла, в окно кубарем свалился человек, лягнул стол и уселся на полу с вылупленными глазами.
 
Ружье прогрохотало стволом по торцу столешницы, подскочило, брякнув об пол и въ@бало с обеих по кровати с пышной периной и подушками.
 
По комнате пыхнуло пером, – засыпало стол. Перепуганный человек, о чем-то страстно умолял, подпрыгивая ко мне на ягодицах, но в ушах стоял звон.
 
– Погреб! Где погреб?! – наконец расслышал я его шипение. – Туши свет! Сейчас всех пожгет!
 
Это был Юрка. Он нырнул под стол, оттуда к печке, где за занавеской тонко: «У-у-у-у» выла соборовавшаяся со страху бабка, перемежая вой мужским иканием, и наконец, влетел под кровать. Запорошенный "снегом" Рыбалыч, сидел как параличный, имея сил только моргать белыми, опушенными пером ресницами.
 
Уговаривать было не надо. Я кинулся потушить свет, схватил уже безобидное ружье и прежде чем захлопнуть ставни, высунул ствол наружу в надежде припугнуть невесть кого.
 
Выли собаки, светила луна, черно-белая улица безжизненна под графически очерченными, будто вырезанными из черной бумаги березами, какой-то дурак забыл у плетня на той стороне высокую копну травы.
 
Не сводя глаз с улицы, я потянулся закрыть ставни, как вдруг раздался громкий хлопок, и через улицу вспыхнула Юркина изба. Разом вся! Пламя взметнулось вверх, с треском пожирая зеленую листву с огромной березы, росшей у дома.
 
Я отшатнулся – вся улица предстала в цвете.
 
Вдруг, копна у плетня зашевелилась, переваливаясь с боку на бок и, целиком повернулась ко мне. Ноги отнялись, как разглядел я, что это за копна...
 
В свете огня стоял здоровеннейший, кряжистый мужик. Перепутанные, нечесаные бурые волосы свисали до колен. Под бледной, как рыбье брюхо кожей, неровными угловатыми комками бугрились мышцы. Большое лицо где вырублено словно топором, –прямой лоб, квадратный подбородок, скулы – тесаные камни, а где скатаны как тестяной шар, – щеки круглые, налиты сытостью, заросшие брови – плавным валиком, а нос вообще не пойми что, – маленький, будто детский, поблескивал мокрыми ноздрями вперед и кривился как поросячье рыльце – нюхал.
Вьющаяся кольцами, блестящая борода покрывала выпиравший бочкой живот с узловатым пупком, размером с детский кулачок. Под животом упруго болтался, –словно жил отдельной жизнью огромный, перекрученный вздувшимися жилами, как змеями, член. Мужик страшно осклабился жирными, вывернутыми губищами, показывая лошадиные зубы и, тяжело погрозил мне кулаком, что чугунной гирей. Из-под заросших бровей, горели красным глаза.
 
По деревне захлопали двери, поднялся крик, грянул выстрел. На пожар спешили жители.
 
Эта зверюга метнул горящий взор по улице, развернулся и в несколько могучих шагов пересек ее и скрылся в овраге за околицей. Оттуда прокатился протяжный, как паровозный гудок вой…
 
Когда Юркина изба с треском раскатилась бревнами, и пламя враз опало, – принялось глодать головешки, как насытившийся человек мослы, а у пожарища осталась мерцать ветвями береза, как веник для окалины, мы вернулись в дом.
 
На все расспросы Юрка только мычал под кроватью. Бабка лежала бочком на самом краю печи примостив под голову ладони, безучастно смотрела слезящимися глазами. Плюнув, ушли спать в машину.
 
– Заведи мотор. – попросил Рыбалыч. – На всякий пожарный.
 
Мы натужно рассмеялись.
 
– Да я и сам хотел.
 
С рассветом вернулись в избу, – умыться, собрать кое-какие вещи и попрощаться с хозяйкой. Она уже хлопотала – сметала в угол перья, приговаривая:
 
– Юрка, сукин сын! Вылазь, пустой человек.
 
Со скрипом опустилась на четвереньки и попыталась выгнать его веником. Задрав хвост трубой упираясь, из-под кровати появилась кошка и села умываться.
 
– Нагулялась, собака. – ласково сказала бабка, неделю не объявлявшейся кошке. – Забыла как орала, когда в ведре-то топила...
 
 
9. – Ну и?
 
Совсем захмелевший Юрка икнул и пьяненько прошелся языком по зубам, за щеками, облизнулся.
 
– Ну и…Пиликал, пиликал и закимарил. Просыпаюсь, говорит, а на меня из папоротника смотрят. Встает из зарослей девка голая, и ко мне – шасть. Я говорит, вскочил и как прилип к дереву, – пригвоздила меня взглядом. Подходит с усмешечкой, – ноздри навстречу трепещут, глаз болотных с меня не сводит, словно держит. Вплотную подошла, взглядом по лицу шарит быстро-быстро, словно в мысли залезть хочет.
Дальше еще чудней, – запустила лапу мне в волосы, подергала легонько, губы пальцами придавила, – словно пробует – крепко ли? К щекам ладони прикладывала, а потом бесстыжая, пониже живота огладила, пожамкала-пожамкала по-хозяйски, хмыкнула довольно, и, улеглась – ляжки врастопырку.
 
Я говорит, стою ни жив ни мертв, потому что не человек это, а ведьма иль кикимора. А она курлычет по голубиному, улыбается похабно ртом лягушиным красным, и ручкой манит, – приглашает значит, – гладит себя под белым животом, пальцы когтистые в мех свой блестящий, как уголь черный запускает.
 
Тут у меня ноги так ослабли, что я – хлоп на коленки, – страшно, а глаз от нее отвести не могу. Справная говорит кикиморка, только очень бледная, кожа как молоко. А она ручкой мне делает, – давай мол, приступай. Я без всякого соображения, так на коленках к ней и побежал…
Я слушал Юрку на одном дыхании и чуял – не врет пустой человек.
 
– Спустя сколько, не знаю, но отвалился он от нее, как насосавшийся клещ. А она на плечо ему улеглась – сопит едва слышно – точно заснула. И он как дурень, – чудится, мне говорит, что в траве за околицей, с женой наигрался и валяюсь в медоносах томный. Тут он в себя и пришел. Очнулся, – кто сейчас у него на плече! Ужом выскользнул и за ружье. Курки взвел, на нее наставил.
 
У меня все внутри оборвалось: – Застрелил?!
 
– Слушай. Легла эта тварь на бочок, ручку на локотке под голову примостила и улыбается, – не понимает дура, что это смерть ее. Смеется сатана, что Лешка-то напугался, и назад манит – понравилось ей значит. Только говорит, хотел курки спустить, – гляжу, а у нее в волосах для красы: ракушки, монеты пробитые поблескивают – золотые. Баба, она и есть баба, хоть и нелюдь. Тут он ружье и опустил…
 
Я так и выдохнул – перевел дух, почуял сердце. Если б он ее убил, – сгореть всем в аду, – не жаль.
 
– Присел и на пальцах ей, – отдай мол монеты. А она и рада, – едва с волосьями не повыдергала. Все отдала: и деньги и ракушки. Он ей показываю, – давай мол еще неси, на это же место. А та кивает – радостная. На том и расстались. Не веришь?
 
– Верю. Дальше что было?
– Пивка возьми. Пить хочу, Мишка.
 
Пока не принесли пиво, он глумливо помалкивал, поглядывал, подъедая остатки с тарелок. И только отхлебнув пол кружки, продолжил:
 
– Только когда вернулся он домой, то и денег уж не надо, – проняло дурачка. Такой трясун напал, что держись. Взял водки и полез а баню. Парился, парился, мылся от суки болотной. Неделю в лес вообще не заходил – страшно. Золото жгло! Так припекло, что спустя неделю побег в лес. Только на полянку вышел, а она тут как тут – в волосах цветы, монеты, губы синие от ягоды. Давай ластиться, ощупывать его, башку свою к груди прижимает и скулит, ну как собака, – соскучилась, – чуть не плачет. Смех, да и только. Понял он, что теперь его она, – как захочет, так и будет.
– И долго он с ней?
– Не, недели три, не более… – Юрка вычисти коркой салатную миску, взял пивную кружку.
– Не более. Потому что та, дурить стала. Однажды пришла с ягодами, цветами, а денег – шиш. Он эту дрянь ей в харю сунул, развернулся и домой. Она за ним тащится, воет, за ноги хватает. Он ей объясняет, – нет золота, нет и любви.
И ушел. Выждал пару дней, и в лес. Думал, одумается…Она ждет, с гостинцами – ягодки, шкурки змеиные, яйца птичьи, – дары леса короче. Как увидела его, затряслась вся, заплакала, мычит нечисть, как сумасшедшая – бек-мек, а сказать не выходит, хоть зарежься. – засмеялся Юрка.
– Ну тут он смекнул, что иссякла кубышка и в те места ни ногой. Так она, потаскушка болотная, стала ночами в деревню таскаться. Вокруг дома ходит как привидение, постанывает.
 
У меня окаменело горло, так захотелось врезать в эту морду, что я отвел взгляд и сцепил пальцы под столом.
 
– Не веришь… – истолковал он по-своему и гаденько заулыбался. – А ведь я ее видал…
– Врешь.
– Не… Лешка когда рассказал по пьянке, я его три дня стерег. Он в лес, я за ним. Бинокль дедовский со мной. Водил он меня водил, уморил. Вдруг, потерял его. Потом слышу, курлыкает жалобно кто-то неподалеку. Я на пузе туда. В бинокль они как на ладони. Стоит Лешка злой, а девка эта ему в глаза жалко заглядывает и лопух огромный протягивает, а в нем ягода красная. Он отмахнулся, – ягода посыпалась. Она на колени, и давай собирать, а сама снизу смотрит как собачонка. Умора! Влюбилась кикимора.
 
У меня подрагивали руки и ходуном ходили коленки.
 
– Собрала и опять ему тянет. Тут он ей в сердцах исподнизу как даст! – вся ягода фонтаном, и пошел посвистывая. Она на коленях за ним, воет, – мороз по коже. Баба, хули.
– Какая она?
– Кожа белая, как снег по весне – с синевой. Волосы черные, нечесаные. Ручки, ножки маленькие вроде детских, а сама статная, в теле. На пальцах когти длиннющие, а между пальцев вроде перепонок. Сбитная такая кикимора. Только рожа подкачала, – глаза огромные, на выкате, губищи толстые, алые, как кровью перемазаны, – аж блестят. Нос курносый, – ноздри наружу. Но, –ладная, – все хозяйство при ней. Я б сам такую выебал. – самодовольно ухмыльнулся он.
– У тебя дети есть?
– Чего? – Юрка вылупился сбитый с толку.
 
К чему я это? Сам не пойму, в душе что-то творится. И опять:
 
– Любил ты кого-нибудь?
– Иди ты…любил…– что-то видимо было в моем взгляде такое, что Юрка стер похабную ухмылку и заерзал на стуле. – Пойду-ка я уже...
– Дальше что?! – так тяжело взглянул я не него, что негодяй благоразумно решил остаться и завершил рассказ просто и деловито.
– Дальше она Лешкину бабу чуть на тот свет не спровадила. Он конечно ко мне, – что делать? Выручай друг. Дела-то уже не шуточные.
– И что ты… друг?
– Что-что… Кончи, говорю эту зверюгу. Кто ее хватиться, лягушки? – Юрка натужно хохотнул.
– А он мне: «Как кончи? Она вон мне золото… полюбила вроде».
Заартачился короче. Я ему опять, – подумай о деревне: у коров молоко пропало, куры через раз несутся, покою людям нет. А она от тебя все одно не отстанет, баба она и есть баба. У тебя дети.
Подумал недолго и говорит: «Как мне ее порешить? Ружья марать не хочу, мало что…» Топором, говорю.
«Что ж мне к ней, с топором явиться? По голове…» – мнется он.
Да возьми, говорю у меня лопатку саперную, заточи и по шее сзади, пока не видит, и в воду.
 
Я вспомнил рассвет на озере, появление лесника из зарослей. В руке у него была лопатка и в сапогах вода...
 
– Вот за эту лопатку и хотел меня леший спалить. Как он пронюхал, про то не знаю. Отец он ей или кто…Может их тут целая стая. Вот я и сбег. А жемчуг на том месте нашел, где она с лесником миловалась.
– Давай! – выдавил я, словно кто душил меня за горло.
– Да что тебе надо-то?! – Юрка был напуган. Со мною и вправду было нехорошо. Внутри горело, сердце саднило – вот-вот взорвусь.
– Жемчуг. – я кинул перед ним всю наличность, что была в бумажнике.
Он схватил деньги с загоревшимися глазами: – Маловато…
Я снял часы и почти швырнул в него. Он отшатнулся – едва поймал:
– Хорошие?
– Хорошие. А теперь встань и беги, мразь! Прям теперь.
 
«Не знаю, тут, не тут… – огляделся я вокруг. – Все одно заблудился, далеко забрался. И папоротник тут матерый…А какая хрен разница!»
Да и силы уже были на исходе. Прогнав этого тупого ублюдка, я тут же сел в машину и гнал всю ночь, останавливаясь лишь долить бензин – спешил словно меня ждали, как черт те что… Три часа назад заглушил машину возле пожарища (черный остов дома лесника обвалился, густо зарос по кругу травой), захлопнул дверь и как был: в джинсах, майке, невыспавшийся, голодный, сразу же углубился в лес. Машину не закрыл, все оставил позади как было, как отрезал. Осточертело…Зачем я это делаю?
 
Срезал ножом ветку, сел под деревом и черенком обстучал ее по кругу. Стал не спеша мастерить дудку, вспоминая детство, отца, – умельца на такие простые хитрости.
 
Попробовал – пиликает. Клонило в сон. Я достал из кармана жемчуг. Он холодил ладонь и был увесист. Каждая жемчужина, как капля. «Не товарный…» – усмехнулся я и веером кинул его в папоротник – не имел на него права, не мой, не обо мне. Он разлетелся с мягким шелестом дождевых капель, осыпавшихся с ветки. Тонкий посвист дудки почти отправил меня в сон, когда я увидел, что верхушки папоротника едва заколыхались…
  • 6
    6

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.
  • Docskif11
    Docskif 20.07 в 16:41

    Да. Просто мастерский текст!

  • IvanRabinovich

    На одном дыхании. Просто класс! Спасибо

  • mayor
    mayor1 20.07 в 23:02

    хорошо

  • hiitola
    victor 21.07 в 12:10

    То что автор литературно одарён, видно сразу. 

  • tasha1963

    Ничего подобного не читала давно. Благодарю за щедрость! Непередаваемые ощущения после прочтения. Новых вам успехов и вдохновения, Алексей!