Роковой позор. На конкурс

О стыд! о горе мне!

А.Пушкин

               Молоденькая учительница физики Марина Меньшикова стояла перед осуждающим её ареопагом. А может быть даже синедрионом. Она всегда путала эти понятия, поскольку во всемирной истории и литературе всегда плавала почти по-собачьи.

               Её глаза сейчас были полны искренних благородных слёз. Она сама не могла понять, как могла оказаться в вверенном ей кабинете абсолютно нагой, лежащей на кафедре, да ещё перед довольно важной четвертной лабораторной работой.

               Она в трудом вспомнила, как к ней в кабинет заглянула парочка неразлучных друзей – Вовка Пресняков и Серёжа Панкратов. Парни сидели за одной партой, были заядлыми камчадалами и отпетыми двоечниками. Марина Ивановна всегда смотрела на них почти по-плакатному – сверху вниз и почти искренно презирала.

Они же напротив ставили её на пьедестал и всячески заискивали перед ней не желая портить свой аттестат очередным «неудом»

Марина помнила, что охотно смеялась и кокетничала с этими камчадалами, даже пила с ними нечто похожее на плохо заваренный чай, а потом перед её глазами появились красноватые круги и её, некогда горделивое, тело разом стало непослушным и почти пластилиновым.

               Очнулась она глубокой ночью от чбих-то шаркающих шагов. Так ходить мог только сторож Михеич 0 человек не слишком опрятным и, по мнению Марины, абсолютно мерзкий. Она ничего не могда разглядеть в темени кабинета, но только дрожала, с ужасом понимая, что абсолютно нага.

Старик вошёл в кабинет и направил на кафедру луч своего карманного фонарика. Глаза Марины сразу же ослепли от яркого света, зато старик видел её всю, от макушки до пяток.

               - Здрасьте, - несколько гнусаво проговорил он.

- Здравствуйте, - отозвалась Марина.

- А чего это вы в таком виде. Небось с ученичками коньячку перебрали. Они мне тут рассказали, какие вы фокусы с ними устраивали.

- Какие такие фокусы. Ничего я не помню! – пробовала храбриться Марина.

- Ой ли.... А кто срамные песни в чём мать родила, пел, не Вы ль, что ли.

Марина задрожала. Она всерьёз ничего не помнила и теперь ненавидела этого въедливого старика. Его газа скользили по её телу. словно липкие и отвратительные козявки  по гладкой и совершенно отвечной стене.

- Вот, что отдаватйте... мою одежду. Мне домой пора... – проговорила она вставая в позу Венеры Медицейской и жалобно улыбаясь.

Никогда раньше она так не боялась. Больше всего она опасалась, что слишком резко помолодеет и станет вновь сопливой Маринкой, которую вечно дёргали за косички и отбирали кукол. К ней куклы возвращались абсолютно голыми и испачканными в грязи.

Она теперь была такой же куклой.

- Завтра же напишу заявление в милицию, - решила она.

В голове её мухой зажужжала мерзкая любопытствующая мысль. «Так они меня трахнули или попросту ограбили?».

Марина Ивановна была уверена лишь в том, что вся вот-вот сгорит от стыда, словно бы большая сувенирная свечка.

- Хотите я вам... отсосу. Я, правда, умею, - вдруг как-то по-школьному, слишком звонко и торопливо проговорила она, жалея, прежде всего своё смазливое лицо и чересчур ладное тело.

Разбирательство в учительской не заняло много времени. Марине пришлось покаяться во всём. Она даже согласилась на компромиссное предложение суровой директрисы, предложившей перевести опозорившую коллектив учительницу в разряд презренных техничек.

- А ваша место займёт – Софья Семёновна Мармеладова. Она тут у нс на полставки и наиспытательном сроке. Так что.

Марина взглянула на свою нежданную сменщицу. Та была почти неотличима от неё самой – словно бы кукла из одной заводской партии. Они встретились взглядами. И Марина тихо, почти по-детски расплакалась

-