"Одноклассник" (на конкурс).

В шестом классе с нами стал учиться Оскар. Он сильно отличался от всех ребят, поэтому мы его сразу невзлюбили. Будучи новеньким, он умудрялся постоянно шикать, если мы громко играли на перемене, укоризненно смотреть или закатывать глаза, когда кто-то грубо шутил и частенько докладывать всё учительнице, а иногда и директору. Он хорошо учился, подчёркивал записи в тетради разноцветными ручками, всегда тянул руку первым и только в спорте был не ахти, хотя бегал прилично.

Его кредо было заслужить уважение папаши или же быть его точной копией, я тогда так полностью и не разобрался. И это была не примитивная привязанность, вроде той, что испытывают слепые щенки, ища сиську. Эта была настоящая любовь и безграничное уважение. Я так не умел, поэтому даже тайно завидовал их отношениям. Иногда по ночам, я злился, что мои родители не очень богатые, что не могут мне что-то купить, что проводят со мной мало времени, или ещё на что-то – поводов для злости всегда хватало. Потом, конечно, я рыдал и слёзно умолял, чтобы virgencita[1] не забирала их за мои злые слова. Но через несколько дней бессмысленные обиды возвращались.

Мне его отец не нравился. Когда он приходил в школу, на его обрюзгшем лице всегда красовалась высокомерная улыбка, на нас же он смотрел взглядом полного презрения, словно на умалишённых. Оскар всегда с гордостью говорил, что его отец коммивояжёр; он продавал то ли люстры, то ли осветительные приборы. Мне казалось, что такая работа ему очень подходит, потому что, на солнце его жирная голова с сильно поредевшими и прилизанными волосами так светилась, что напоминала огромную лампочку. На школьные праздники, когда присутствие родителей было обязательно, они приходили в одинаковой одежде и больше напоминали Доктора Зло и Мини-ми, чем отца и сына.

Как только он видел, что мы играем с фигурками лучадоров, или рассматриваем комиксы с El Santo или Blue Demon, он демонстративно громко говорил Оскару, что луча либре – это удел люмпенов и отбросов общества, и что приличные люди (и здесь он не преминул указывать пальцем на него самого и на Оскара) такое не смотрят и смотреть никогда не будут.

Как-то раз, отец заехал за мной в школу: у нас была традиция, каждую третью пятницу ходить на луча либре. Я задержался дольше обычного, так как сдавал книги в библиотеку. Выйдя на улицу, я увидел, что мой папа разговаривает с Оскаром.

Мой отец, невероятно позитивный человек, о чём-то увлечённо ему рассказывал; Оскар же, выпрямившись, с совершенно серьёзным лицом слушал его, и иногда быстро качал головой или по-канцелярски точно отвечал на вопросы.

Когда я подошёл, отец похлопал меня по плечу и рассказал Оскару, что мы идёт на представление. В ту же секунду, его рот растёкся в мерзкой улыбке: ну точь-в-точь его папаша! Мой отец, не замечая этого, начал активно приглашать его с нами, задорно рассказывая, как там будет весело и пальцами изображая приёмы técnico и rudo[2].

- Не надо, папа! – тихо сказал я.

- Моё присутствие там никак не возможно. Спасибо за приглашение, сеньор, но я отказываюсь.

Через стену папиного оптимизма не могли пробиться никакие отказы, отговорки и доводы. Приняв своё фирменное выражение лица – чуть прищуренные глаза и по-детски наивная улыбка – он всегда добивался желаемого.

Вот и Оскар пал перед проверенной годами методой и в конце концов согласился ехать вместе с нами. Всё же он ещё не научился давать отпор взрослым, а его папаши-коммивояжёра по близости не было.

В машине мы не разговаривали, а лишь слушали музыку. К тому времени настроение у меня совсем уже пропало. «Мало того, что я в школе его терплю, так теперь ещё и должен своё свободное время вмести с ним проводить! Ещё чего!» Мне хотелось, чтобы день побыстрее закончился, и вечером высказать папе как он был не прав, взяв его с собой. Оскар, сидел тихо уставившись в окно, и только нервно барабанившие по коленкам пальцы выдавали его волнение. Я не знал, переживал ли он за то, как будет объяснять отцу своё моральное падение, или же, ему было некомфортно ехать в машине с нами, но, сказать по правде, меня это мало заботило.

Войдя внутрь арены, Оскар остолбенел. Множество разноцветных кресел были разбросаны по огромному залу как конфетти, весь второй этаж был похож на одну большую клетку, одетые в белые футболки мужчины шныряли по залу как муравьи, выхватывая билетики у зрителей и что-то крича друг другу, а посередине стоял он – ринг – освещённый со всех сторон яркими лампами прожекторов, и казалось что он парит, и что всё это не в заправду. Лицо Оскара приобрело невероятное выражение, что-то между абсолютным восхищением и первородным страхом, как у детей вегетарианцев, которые впервые пробуют хот-дог. Мне было непривычно видеть его таким, я усмехнулся про себя, подумав то ли ещё будет. Мы заняли места в третьем ряду, так как на первые два пускали только с четырнадцати, мой папа купил нам напитки, и мы стали ждать начала шоу.

Представление началось с борьбы карликов: трое против трёх; все присутствующие просто умирали от смеха, даже Оскар, на которого я изредка поглядывал, издавал странное кряканье, которое служило ему смехом. Вторая борьба тоже была трое на трое, только теперь сражались клан против клана и в каждой группе присутствовала женщина в трико. Когда одна из них спрыгнув с канатов обхватывала ногами шею противника, в зале раздавались улюлюкание и пошлые выкрикивания.

Третья борьба была двое против двух; ведущий залез на ринг и начал кричать что есть мочи:

- Сеньорас и сеньорес, прошу любить и жаловать, прямо из Гвадалахары, штат Халиско, сокрушительные братья: Ciclón и Torbellino[3].

Зрители кричали и хлопали как сумасшедшие, пока два огромных типа в бело-синих масках, гордо шагали к рингу, то и дело показывая публике свои бицепсы.

- В другом углу, два técnico, местные лучадоры, которые сразятся с разрушителями и покажут им, кто в доме хозяин. Встречайте громкими аплодисментами: Linterna и Bobby Chispa[4].

Técnicos выглядели менее внушительно, чем rudos: Bobby Chispa не носил маски, и был похож больше на школьного дворника, чем на человека, который зарабатывает себе на жизни раздавая удары и оплеухи. Linterna был среднего роста, на его спине было полно разных шрамов и складок, а при ходьбе его обвисшее тело тряслось как желе; лица я его не видел, потому что он носил зелёную маску, с жёлтым кругом на лбу, который, напоминал свет, что излучает лампа.

Представление началось довольно скучно; лучадоры по большей части ошивались у канатов разминая конечности, и кричали друг другу наигранные оскорбления. По сути, они мало чем отличались от хмельных зрителей, которые размахивая стаканами с пивом, пытались грубостям заставить их хоть немного двигаться. Становилось скучно, люди свистели, и даже бабули в вязанных свитерках, что сидели неподалёку от нас, начали свирепеть:

- ¡Culero! ¡Pendejo! ¡Hijo de perra![5]- крикнула одна из них.

- ¡Dale, pinche gordo, feo! ¡Cabrón![6]- закричала другая и обе захихикали как напакостившие школьницы.

Внезапно, вся арена взорвалась оглушающими криками. Лучадоры дубасили друг друга как сумасшедшие: пинки, шлепки, удары головой, они отскакивали от канатов, словно игрушечные, и захватывали друг друга невероятными приёмами. Братья-разрушители подняли Bobby Chispa и вышвырнули его за пределы ринга; один из них спустился и несколько раз ударил его по рёбрам. Другой остался на ринге и избивал Linterna по голове, заломив его правую руку за спину. Затем двое братьев начали стаскивать с него маску; один из них рассёк Linterna бровь и кровь начала бить фонтаном, заливая всё вокруг. Linterna кричал и вертелся во все стороны, пытаясь хоть как-то сохранить своё достоинство и вырваться из рук соперников.

Извиваясь словно уж на сковородке, Linterna повернулся к нашему углу ринга, и я смог разглядеть его окровавленное лицо, на котором ещё висели последние клочки маски. Это был отец Оскара! Я с ужасом посмотрел на своего одноклассника: он тоже его видел! Его руки ослабли и стакан с газировкой разлился прямо на штаны, оставив кубики льда на ширинке. В глазах Оскара застыл ужас – они были словно стеклянные, но слёзы не капали, а только сопля мерно тянулась из носа, как будто в его организме всё было перепутано. Подростки, что сидели рядом с Оскаром, начали уже подсмеиваться, смотря на него. Мне было ужасно неловко, я пытался найти что-то чем смог бы вытереть его, но ничего подходящего не было.

Я посмотрел на ринг; Linterna всё продолжал корячиться и вопить, и мне стало ужасно стыдно за этого никчёмного и дряхлого старого обманщика, словно это был мой собственный отец, хотя мой отец сидел тут же, рядом, свища и крича “¡Chinga tu madre![7]”.

Я не знал, видел ли Linterna, сквозь заплывшие кровью глаза, нас, но оставаться там я больше не хотел. Я начал расталкивать отца, и когда он наконец прозрел и увидел состояние Оскара, который все ещё смотрел не моргая на ринг, он быстро встал, и взяв его подмышки выволок из зала.

В машине никто не проронил ни слова. Оскар продолжал уныло глядеть перед собой, словно впал в вегетативную кому, благо что рот был закрыт и слюни не текли. Отец то и дело смотрел в зеркало заднего вида, переводя взгляд то на меня, то на него.

Подъехав к дому, отец пошёл объясняться с матерью Оскара. Я тоже хотел пойти послушать, но он, строго приказал мне сидеть смирно в машине.

Вернувшись к нам домой, я наспех поужинал, принял душ и лёг в кровать, когда ещё не было и восьми вечера. Мне ужасно хотелось, чтобы этот день поскорее закончился и наступило утро, но сон никак не приходил, и я так и провёл полночи хихикая время от времени, представляя, как завтра расскажу об этом всем ребятам…

[1] La virgen de Guadalupe – Дева Мария Гваделупская.

[2] Técnico (исп. технический) – лучадоры, использующие более сложные приёмы борьбы; rudo (исп. грубый) – лучадоры, использующие более эффектные захваты, и не гнушающиеся запрещёнными приёмами, чтобы одержать победу.

[3] Ciclón (исп. циклон); Torbellino (исп. смерч).

[4] Linterna (исп. фонарь); Chispa (исп. искра).

[5] (исп.) Мудак! Придурок! Сукин сын!

[6] (исп.) Наподдай ему долбанный жирный урод! Козёл!

[7] (исп.) Ёб твою мать!