Язык Дьявола
Под конец весны, когда все зацвело и дышало жизнью, Улелё умудрилась подхватить сильную простуду.
И вот она лежала на животе за своим ноутбуком, кашляла и пила настойки. А Папаша, одев фартук стоял у плиты и стряпал. А в перерывах носил ей лекарства, малиновое варенье с чаем и леденцы от кашля.
К вечеру Улелё стало еще хуже. У нее поднялась температура и она лежала в лихорадке. Папаша вызвал врачей, и они сбили температуру. А под утро, когда Улелё встала и хотела уже сказать, чтобы Папаша не курил, потому что все несет в комнату, то вдруг не смогла произнести ни слова.
- Что такое? - спросил Папаша, выходя с балкона.
Но Улелё только молча показала на горло и отчаянно жестикулируя, раздувала щеки, выпуская воображаемый дым и приложила несколько раз два пальца с воображаемой сигарой к губам.
Папаша непонимающе развел руками и поправил на носу очки.
Улелё, отчаянно жестикулируя и раздувая щеки, выпуская воображаемый дым, показала на Папашу и показала себе на горло, а потом взяла листочек записной бумаги и написала: “Потеряла голос”.
Папаша закудахтал, качая головой, засуетился вокруг нее. Пригласил врачей, но они только удивленно разводили руками и также, как Папаша кудахтали.
Улелё лежала на кровати, укрывшись пледом под самый нос. Теперь она не кашляла, пила лекарства и молчала.
Папаша, грустно понурив плечи, сидел рядом на пуфике и вздыхал.
Улелё пила горячий чай с малиновым вареньем и посматривала на Папашу. Ей было так жалко его, хотя это он должен был жалеть ее. Улелё обмакнула ложку в банку с вареньем, доставая ягоды и облизнулась, улыбаясь Папаше, запила чаем.
Папаша вздохнул.
- Улелё потеряла голос! Улелё потеряла голос, - шепталась мышка с мушкой.
- Папаша! Папаша! - пискнула мушка. Так тихо, что Папаша в комнате ее не услышал.
- Папаша! Папаша! - тогда запищала мышка.
Папаша пришел на писк мышки. Мышку-то он слышал.
- Мушка тебе хочет что-то сказать.
Мышке и мушке было не холодно, потому что Папаша закрывал на зиму и весну форточки в эркерчике и курил в окно на балконе или на лестничной площадке.
- Папаша, - сказала мушка, когда он наклонился к ней над экранчиком ноутбука. - Я знаю одну волшебную лавочку, - таинственно сказала мушка. - Наклонись еще ниже. Это большой секрет.
Папаша наклонился так близко, что его очки почти что коснулись экранчика, а мушка зашептала.
- Вот, - сказала мушка. - Эта лавочка находится у нас в городе. Пойди туда и там выбери среди всех таинственных и загадочных вещей то, что поможет Улелё вернуть голос. Я не знаю, что это, но точно знаю, что там это есть. Ты сам увидишь.
Папаша воспользовался советом мушки. И пошел в лавочку. Когда он зашел в глухую пустынную улочку, уже было поздно и горели фонари. Странные тени метались и блуждали возле самой двери с причудливым колокольчиком и красовалась надпись: “Магазинчик Всяких странностей”.
Папаша вошел в дверь, окунаясь в легкий фиолетовый полумрак салончика. Магазин казался небольшим, ноо вместительным. Странные фиолетовые тени и сиреневые фонарики освещали его нутро. На полкая стояли причудливые фигурки, куриные лапы, мышиные крылья, большие котелки громоздились под витринами и полками, на верхних этажерках и полках стояли старинные обтянутые кожей фолианты, - черные и коричневые, сморщенные и покрытые пылью, с железными пряжками и замками, даже небольшая паутинка висела на паре томов около окна.
- Чем могу помочь, - сладко и тихо выговорила красивая рыжеволосая дама. Ее желтые глаза – с желтой радужкой – казалось светятся в темноте, как у большого кота.
Папаша сконфуженно помялся.
Ее красивые белые щеки, узкие и вытянутые, большие скулы и слегка крючковатый нос, совершенно не портящий ее красоты, а даже еще больше доставляющий шарма, казались синими в свете сиреневых фонариков.
- Мне нужно что-то… - пробурчал папаша, - чтобы что-то вылечить…
- Что именно, - мягко пролебезила женщина.
Она была очень красивой, намазанные чем-то рыжие волосы красиво лежали, волосинка к волосинке, и ниспадали большим пологом на плечи, переливались в свете сиреневых фонариков и каганцов ржаввой медью.
Папаша даже застеснялся, что она может угадать его мысли.
- Мой хороший, - прошипела дама, - если ты думаешь, пригласить меня в ресторанчик, я с удовольствием приду.
Папаша раскраснелся еще больше.
А ведь он хотел пригласить ее в ресторанчик. Ох, как хотел.
- И прежде, чем я стану у вас жить, - сказала незнакомка, - я бы очень хотела знать с кем…
Папаша потерял дар речи, покраснел еще больше и не мог вымолвить ни слова, как будто это он потерял голос, а не Улелё.
- Итак, у нас есть большой выбор, - сказала хозяйка лавочки. - Вас интересуют только особенные вещи, не так ли, моя прелесть?
- Д-да… Да, - выдавил Папаша. Но тут же взял себя в руки. Ведь теперь он был не толстым пышным пузырьком, каким был раньше, а красивым статным стариком не больше чем за сорок.
Рыжеволосая с интересом глянула на его окладистую бороду и серебристые волосы, уложенные в буйную прическу, приблизила свое худощавое лицо с широкими скулами и заглянул ему в глаза.
Папаша не отвел взгляда.
- Мне нужно что-то… - промямлил он, по-прежнему смущаясь ее красоте и открытости.
- У нас есть шоколадный квазит, - сказала женщина, щуря свои желтые глаза с рисочками, - эксклюзивное объедение для ценителей сладостей. Старый том Невыразимого с тысячей советов на все случаи жи-изни, пуговица-бусина, открывающая портал в неизведанное. Слезы Дэва и Язык Дьявола, глаз Векны, - Она взяла с прилавка, где Папаши не было видно, что-то и поднесла к его глазам.
Папаша попятился. Глаз, - коричневый, высохший, с черной радужкой, пузатый и большой в худеньких пальцах женщины, - казался отвратительным и отталкивающим.
- Очень хорош при наложении чар-р, - промурлыкала рыжеволосая. - Меня зовут Ксантия. Многие зовут меня Вришикой. Потому что им кажется, что я доставляю много ложной информации. Но у нас, в Лавочке Всяких Странностей, только самый качественный товар-р.
Ксантия спрятала глаз Векны, беря что-то еще.
- А что такое Язык Дьявола? - спросил Папаша, заранее готовясь услышать что-то неважное.
- Язык Изверга, - сказала рыжеволосая, - Также известный, как Говорящий Язык.
- Говорящий язык? - подивился Папаша.
- Тот, кто положит его в рот, непременно станет говорить. Будь он даже нем-м от рождения. – Ксантия достала неприятного вида зеленую, как купорос, бутылочку в железной решетке из стальных прутиков, скрепленных обручами у горлышка и под дном, и протянула Папаше.
Папаша смотрел во все глаза, с радостью крутя бутылочку. Глаза его разгорелись. Он хотел скорее отнести волшебную вещь Улелё, чтобы она положила его в рот и снова заговорила.
- Так, что, мой хорош-ш-ш-ший, я буду у тебя… жить?
Ксантия рассмеялась, громко, пронзительно, когда Папаша выкладывал на прилавок сто евро и поспешил прочь.
Он не столько спешил прочь, сколько скорее хотел принести волшебный язык Улелё. Хозяйка Лавочки осталась позади, остались позади и сиреневые и розовые фонарики, фиолетовый свет и тени в полутемном магазинчике.
Папаша с порога крикнул:
- Улелё!
Улелё приподнялась на локте, лежа на диване и повернулась, глядя во все глаза. Папаша вбежал в комнату, даже забыв снять шарф.
- Улелё. Ты слышишь меня? Здесь язык Дьявола! Когда кто-то кладет его в рот, то начинает говорить! Ты понимаешь? Понимаешь меня?!
Улелё, скептически морщась, взяла бумажечку и написала:
“Я не глухая… и пока еще не выжила из ума. Конечно, понимаю”.
- Его надо положить в рот, - сказал Папаша, ежась сквозняку. - Господи! Какая же ты… Надо же сохранять тепло! Опять хочешь валяться в кровати с температурой?
Папаша поспешил закрыть окно.
Улелё, открыв пузырек, написала: “Эту гадость? В рот? Фу-у!”.
- Так ты сможешь снова говорить, - настаивал Папаша. - У нас нет другого выбора…
Делать было нечего. Улелё вынула что-то мокрое, влажное и до жути скользкое из пузырька и зажмурившись, положила в рот.
- Ну, как? - спросил Папаша. - Действует?
- Да, - сказала Улелё обрадованно. - Да будь ты проклят, плевел, грязное семя сточной собаки! Я проклинаю тебя, мерзкий выродок…
Улелё охнула, прикусила язык и закрыла его руками, закрыла рот обеими руками, но язык продолжал сыпать проклятиями и бранью…
- Это не я! Не я… я проклинаю тебя!.. - Улелё в ужасе расширила глаза, закрывая рот обеими ручками.
Папаша сел на пуфик, опустив плечи. Улелё не могла говорить и это его печалило, но с языком Дьявола стало еще хуже. Теперь Улелё боялась даже открыть рот, потому что из него сыпались одни проклятия.
Папаша стряхнул с себя амсляв и поплелся снова в Лавочку Всяких странностей.
- Чем могу помочь, дорогуша? - промурлыкала рыжеволосая.
- Госпожа, - начал Папаша.
- Оу, нет, я не госпожа, - отмахнулась Ксантия. - Была когда-то. Очень давно. И магазинчик был у меня побольше…
- Мадам. Мне нужно что-то, чтобы излечить Язык Дьявола от проклятий.
- Вот как? Так значит, все-таки воспользовались. - Ксантия какое-то время изучала Папашу. - Думаю, я знаю, что вам подойдет, вынимая темно-синюю бутылочку, такую же кургузую и пузатенькую как с Языком Дьявола, сказала хозяйка магазинчика Всяких Странностей.
Бутылочка оказалась низенькой, пузатой, покрытой темно-синей краской с золотым кракле, - рисунок повторял растрескавшуюся почву при сильной засухе и сиял золотом.
- Слезы Дэва, - сказала Ксантия. - Их немного. Но они подойдут…
Папаша выложил еще сто евро на прилавок, взял пузатую бутылочку, обрамленную железной сеткой из трех прутиков, сомкнутых двумя кольцами у горлышка и на дне и тут же отправился домой.
Улелё уже его ждала. За это время она успела проклясть мышку и кошку и наговорить кучу гадостей заглянувшему к ним почтальону.
Папаша не спрашивал. Он тут же достал бутылочку и сказал:
- Это слезы Дэва. Так сказала хозяйка лавочки. Не знаю кто это. Но Ксантия сказала, что это то же самое, что ангел. Что это ангельские слезы. Надо капнуть на язык.
Улелё тут же схватила бутылочку и, откупорив, сцедила на язык три капельки. Зык Дьявола корежился, извивался под капельками слез Дэва и наконец замер.
- И всё? - сказала Улелё. - Всего три капельки?
Она потрусила бутылочку, но из нее больше не вылилось ничего.
- Улелё! - ахнул Папаша.
- Папаша! - ахнула Улелё. - Я… я больше… не… Нет? Как? Как это?
Слезы подействовали!
- Я больше не… не… Правда?!
Она обняла Папашу.
Улелё больше не ругалась, не проклинала и не насмехалась, не язвила, бранясь на папашу. Слезы Дэва подействовали на Язык Дьявола и Улелё теперь могла спокойно говорить. И говорила теперь только то, что хотела. Так Улелё смогла усмирить Язык Дьявола, а Папаша теперь частенько заглядывал в Лавочку Всяких Странностей. Но не для того, чтобы что-то там купить, а чтобы повидать несравненную и неотразимую Ксантию.
Тихо дул ветер за окном, швыряя осеннюю листву. Сухой и не по погоде жаркий. Папаша сидел на лоджии, куря сигару и беседуя с Ксантией. А Улелё пила чай с малиной. Она знала, что Папашу уже не исправить. Но теперь он курил все меньше, потому что это мешало им целоваться. Ксантия держала в руках бокал, грея коньяк, и пила совсем капельку. А ветер за окном бросал листья, как былые обиды и шорох бед. Как печаль и тоску, все ненужное сжигали они в большом костре на Мабон.
Они долго смотрели в горящую листву, а она, поднимаясь в пепле, тлела, летая и вальсируя вокруг них красными искрами. И Ксантия смотрела в нее своими желтыми глазами-рисочками, что-то шевеля губами, будто заклинание. А ветер поднимал листву, бросая ее в снопах искр. И Папаша обнимал ее. Одна Улелё, стоя в варежках и греясь в пальто, продолжала смотреть. А папашин пиджак и зеленое платье Ксантии ловили искры, оседающие на них с пеплом. И казалось, что они глубоко и сильно счастливы…