На конкурс/ Новогодние желания

Костик был слишком взрослый, чтобы верить в сказки. Вот и сейчас, стоя в полумраке душного подвала, он не мог поверить, что всё это действительно произошло с ним.

Ему одновременно было приятно, горячо и очень стыдно. Но если бы бог, в которого Костик поверил именно в тот день, спросил, хочет ли мальчик стереть этот странный день из своей жизни, то получил бы категорический, громкий, яростный ответ – НЕТ.
Костик возвращался домой после важного дела. Весь вечер он доставлял покупателям мамин самогон. Самодельный кухонный спиртзавод из скороварки и хирургических трубок поил весь микрорайон очищенным на марганцовке и угольной крошке первачом. Денег это приносило достаточно, чтобы маме Костика уйти из продуктового, но так бы она не смогла доставать дефицитную карамель и сахар по поддельным талонам, а потому даже после полугода без зарплаты за своё место крепко держалась. 
В школьном ранце лежала последняя бутылка. Тропинка к дому получателя была завалена свежими сугробами. Костик решил туда не идти и соврать матери, что дверь ему не открыли.

Через неделю наступал Новый год. Костик знал, что мама подарит ему новый спортивный костюм и подписку на Дюма. Всё это имело мало отношения к настоящим потребностям (снегокат на пластиковых лыжах и кроссовки «адидас»).
Было у Костика ещё одно желание. Признаться себе, а тем более произнести это вслух, он бы не смог, даже будучи подвешенным за ногу с балкона пятиэтажки. От одной мысли об этом слипались губы, а сердце проваливалось в бездонную горячую яму внизу живота. Вежливый, начитанный, некурящий мальчик без единой тройки в четверти мечтал увидеть взрослую голую женщину. 

Костик очень боялся, что о его тайном  позоре кто-то догадается, поэтому при посторонних он старался об этом даже не думать.
Шесть лет назад, за год до школы, папа взял Костика с собой в гости к другу. Весь вечер любознательный ребёнок листал иностранные журналы, привезённые папиным товарищем из ФРГ. На развороте очередного Der Shpiegel Костик увидел несколько обнажённых девушек, сидевших на развалинах готического храма. Высокие, светловолосые немки не могли себе представить, какую брешь они пробьют в сердце советского ребёнка.

Скоро модели из журнала почти перестали ему сниться. Костик записался в районную библиотеку, и жизнь стала наполняться нормальными детскими книгами. Герои Драгунского, Носова, Сотника, Гайдара, Гауфа резвились в его голове, но они и близко не подходили к тайной комнате, где навеки поселились немецкие блондинки с журнального разворота. 

«Дзынь!», - раздалось откуда-то сверху, и небо плюнуло Костику в лоб крупной снежинкой. Костик поднял голову. Снег облепил лицо, таял на горячих щеках, огибая уши, бежал холодными струйками по шее и ключицам к худому животу.
Откуда-то сверху раздалось второе отчётливое «дзынь», будто кто-то постучал серебряной ложечкой по хрустальному фужеру. 
Хлопья снега вдруг зависли в воздухе, как игрушки на ёлке, не повинуясь закону тяготения. 
«Мальчик, иди ко мне…», - прошептал открытый настежь подвал. Костик вздрогнул. 
«Мальчик, ну иди же сюда…», - жалобно хныкал женский голос из чёрной подвальной утробы. 
Пот катился из-под шапки крупными каплями. Сопротивляться голосу Костик не мог.

В подвале было душно и влажно, как в бане, которую он не выносил. Осторожно, почти наощупь передвигаясь по тёмному коридору, Костик увидел впереди лёгкое мерцание.

В полумраке, на деревянном ящике для пивных поллитровок, сидела полноватая дама с грязной пергидрольной головой. Одежды на ней не было, что, впрочем, её не сильно беспокоило. Вокруг женщины стояло облако пара, состоявшее, судя по запаху, из сплошного перегара. 
Соляной столб в ушанке, уже слабо напоминавший шестиклассника, врос в подвальный пол. Мальчик смотрел вниз, на свои разбухшие от влаги ботинки, и боялся случайно задеть женщину взглядом. 
«Меня Костя зовут. А вы что тут делаете?», - спросил Костик, но тут же понял, что вслух произнёс что-то вроде «А вы ээээ…».

Блондинка сплюнула под ноги чем-то коричневым. «Ты людкин что ли? Шапку сними, дай гляну. Чего отворачиваешься? Стыдно тебе? Это мне должно быть стыдно. Сижу тут, блядина голожопая. Ой, ладно, литературное слово. Осуждаешь, наверное. А ты не осуждай. Ты ж не жил ещё и не понимаешь… Мне в нём сначала всё нравилось. Ну, знаешь, сильный такой, подарки дарил, в кровати как отбойный молоток. Съехались через неделю. И всё. Понеслось говно наружу: «Туда не ходи, с тем не говори, так не выражайся, Лариса, не пей». Мне 36 лет, куда уже воспитывать? Воспиталка ещё не выросла. Сегодня кричит: «Не пойдёшь никуда!». Одежду забрал. Да я, говорю, и голая от тебя уйду. Лучше замёрзнуть, чем на мудака смотреть. Выбила табуреткой окошко и со второго этажа в сугроб. Ну чего вылупился? Не веришь?». 
Выговорившись, Лариса забралась на ящик с ногами, опустила голову на колени и застыла в позе готической горгульи.

Костик стал её разглядывать, уже не стесняясь. Собранный в гармошку живот разделился на шесть ровных складок, скрытых под раскатистой грудью. На пальцах ног блестели остатки розового педикюра. Спящая пьяная Лариса совсем не была похожа на тех немецких фотомоделей из Шпигеля, но всё равно показалась Костику красивой и очень важной для его жизни.

Это ведь бог вот так приоткрывает дверцу в будущее и показывает, как оно может быть. Там, в большом мире, у Костика много женщин. Он купается в любви красивых, ярких и гордых подруг, носит настоящие «адидасы» последней модели и выписывает Der Shpiegel, чтобы вдруг не упустить что-нибудь важное. 

Костик словно провалился в тёплый океан своих мыслей и планов на взрослое будущее. О том, что он всё ещё здесь, в подвале, напоминала струйка пота на лице и вновь накатившая эрекция.
 «Лара!», - послышался крик с улицы. В подвальное окно заглянул  усатый мужчина. Через минуту он уже стоял рядом и пытался надеть на подругу грязный пуховик. Девушка вышла из комы и стала отбиваться от сожителя. Ударом в челюсть усатый отключил Ларису, завернул её в пуховик и вынес, взвалив на плечо, как рулон линолеума.

За всё это время он ни разу не посмотрел на Костика. Мальчик стоял в полумраке и не мог прийти в себя от приливов острого, горячего, сладкого стыда. Теперь из новогодних желаний остались только кроссовки и снегокат.