Сашкино озеро

Сашка из соседнего подъезда был на год старше меня. Высокий, с конопатым лицом, какое всегда идёт в комплекте с рыжей мастью. Несколько раз в неделю его бил пьяный отчим – капитан медицинской службы Кувшинников. Начальник медчасти танкового батальона, герой-«афганец» с лицом плакатного космонавта, воспитывал пасынка «управляемой болью». Любой сашкин проступок по шкале отчима стоил наказания определенного типа. Разбитая кружка – пощёчина. Двойка  в дневнике – восемь ударов шнуром от кипятильника. Крик и слезы во время «воспитания» - ещё четыре штрафных.

После каждой порки Кувшин обнимал Сашку и долго вкрадчивым шёпотом объяснял, что только боль поможет ему  - долговязому неженке - стать настоящим мужчиной. Слушать всё это было настолько нестерпимо, что Сашка согласился бы обменять беседу с отчимом на дополнительные полосы на заднице.

От сашкиного подъезда начиналась каменистая тропинка в почти нетронутую людьми чащу. Нашей пятиэтажкой микрорайон врезался в лес, где днями напролёт мы искали тарзанки и цепляли гамаки из рыболовного трала на кряжистые камчатские берёзы. Сашка научил меня выбирать самую крепкую, «коренную» ветку ближе к верхушке. Прочно ли привязана веревка, он проверял всегда сам и однажды чуть не разбился, сорвавшись вместе с тарзанкой в заросли колючего шиповника.

В лесу мы были всемогущими властителями мира: индейцами, робин гудами, ниндзями, партизанами, мушкетёрами. Лес был нашим другом. Он защищал непроходимыми полянами борщевика-гиганта, кормил обожжёнными на костре сыроежками, отмораживал зубы ледяной водой из родника. Там мы проживали по несколько жизней и возвращались домой без сил, с пыльными шеями и пахнущими костром волосами.

От дома до озера было 5 километров. Находить его умел каждый ребёнок. Взрослые иногда терялись, их потом искали с милицией, а у детей был какой-то безошибочный внутренний компас.

Почти одновременно у нас с Сашкой появились собаки. Мой кудлатый кокер Джем сразу подружился с его сенбернаром Гердой. Прогулки с собаками были нашим общим поводом подольше не появляться дома: Сашку в квартире ждал пьяный Кувшин, а я с появлением младшей сестры для матери превратился в мебель.

События того дня, вкусы, запахи и ощущения лежат в моей памяти на отдельной полке. Я помню скрип дорожной пыли на зубах по дороге к озеру. Помню, как не мог отогнать Джема от дохлой крысы, и как он, извалявшийся в падали, потом вонял. Помню, как смешно кричал Сашка картавым фальцетом «Герда! Ты дура!», когда бело-рыжая туша валила его в заросли крапивы и, прижав к земле мощными лапами, облизывала щёки, словно пытаясь очистить их от веснушек.

Вряд ли в моём детстве было что-то более приятное, чем летние купания в диких водоёмах. На несколько жарких дней короткого северного лета ты мог почувствовать себя курортником и ощутить редкую для Камчатки роскошь: поплескаться в открытой воде, не стуча зубами.

В озере Сашка с разбега наскакивал на Герду. Сенбернар через секунду выныривал с фырканьем и гавкал на гогочущего хозяина. «Жирная! Жирная! Не догонишь!», - кричал довольный Сашка, прыгая кузнечиком по мелководью в чёрных армейских семейниках.

Мы с Джемом поплыли на другой берег. Когда вернулись, Герда лежала на берегу, открыв рот. Мой товарищ сидел рядом и негромко выл. Собака не дышала. Мы по очереди начали давить ей на грудь. Изо рта вытекло немного пены. Видимо, Сашка притопил её слишком сильно, и вода попала в лёгкие. Может от переутомления остановилось сердце. В книге про собак я читал, что так бывает у сенбернаров.

Мы доволокли Герду до небольшой канавы и наскоро забросали ветками кедрача. Сашка уже не ревел, а молча, по-деловому, поправлял на собачьей могиле пахнущие Новым годом хвойные лапы. Мне захотелось его как-то поддержать, но рот будто набился землёй, и вытолкнуть из него слова не получалось.

Домой возвращались молча, не глядя друг на друга. В какой-то момент я понял, что Сашки рядом уже давно нет. Я не мог представить, что его ждёт дома, а Сашка это отлично знал: за любимую собаку Кувшин бы его точно покалечил.

Вечером мать сказала, что Сашка куда-то пропал. Я разревелся и рассказал ей про озеро. Сашкина мама, отчим и ещё человек сорок с фонариками полночи бродили по лесу. От могилы Герды мы ходили кругами, разделившись на группы. Все орали «Сашка!». И я тоже орал, пока не сорвал голос.

Утром вместо школы меня повезли в милицию. Усатый майор жестом показал на прибитый посреди комнаты стул. Мать присела на кушетке. Милиционер долго расспрашивал, о чём говорил Сашка. Я честно ответил, что Сашка ничего мне не сказал, а просто куда-то исчез по дороге домой. О том, из-за чего мой друг боялся возвращаться, я тоже сказал. Мать меня тут же перебила, начала рассказывать, какой Кувшин был герой в Афгане, и что Сашку он любит как своего, а если и строгий, так это правильно: у неё сын без отца растёт и вон, посмотрите, какой оболтус. После нас в кабинет зашла опухшая от слёз сашкина мама. Она принесла альбом семейных фотографий, чтобы следователь выбрал снимок для листовки и газетной заметки.

За два оставшихся месяца каникул не было дня, чтобы я не сходил на озеро. Мне казалось, что я вот-вот встречу худого, ободранного, но живого Сашку, уговорю его вернуться домой. С собой я всегда брал шоколадку и пару бутербродов. Нужно же будет его чем-то накормить.

Всё лето Сашку искали с собаками и вертолётами. Тогда я сразу решил, что, безо всяких сомнений, Сашка благополучно выбрался и добрёл до морского порта. Там он уговорил старого капитана взять его к себе юнгой. Капитан полюбил парня как сына. Старый моряк сделал Сашке фальшивые документы, дал свою фамилию. Через много лет, когда у капитана прямо на вахте остановилось сердце, Сашка подхватил его штурвал и благополучно привёл судно в один из портов Карибского моря. Похоронив названного отца с морскими почестями, Сашка сам стал капитаном. Он обошёл все континенты и, решив закончить свои странствия, осел на безымянном островке Мальдивского архипелага, где живёт до сих пор в уединении и спокойствии.

Даже сейчас мне проще думать так, чем представлять, как Сашка сидел один в ночном лесу и прятался от наших фонариков. Как пробовал находить что-нибудь из еды, но в июне на Камчатке только черемша. Как через неделю решил вернуться домой, но, обессиленный, не смог даже подняться на ноги и тихо угасал под кряжистой камчатской берёзой.

За 30 лет мой микрорайон ещё сильнее шагнул в лес. Вместо каменистой тропы в таёжную страну детства сейчас ведёт широкая грунтовка. Там, где росла двухметровая крапива,  повылезали коттеджи, кемпинги, тренировочная база биатлонистов.

Озеро съёжилось. Из-за нарушенного баланса грунтовых вод скоро оно совсем высохнет и останется только у меня за пазухой, где-то между тринадцатым и четырнадцатым годами жизни, вместе с лохматой Гердой и конопатым Сашкой.