День комсомола
Приёмник крякнул помехой и выдал припев про вечную молодость не расставшихся с комсомолом. Пассажиры вахтовки стали просыпаться, собирать остатки еды и выпивки. Все знали: если заиграло радио «Тихий Океан», значит, вот уже побережье и скоро среди сугробов вырастут бараки Усть-Хайрюзово – забытого богом и компартией поселка на Охотском побережье. Инструктор обкома ВЛКСМ Сысоев достал из-под обтянутого солдатским одеялом сиденья меховую шапку и выдохнул в неё коньячным перегаром. Недопитую бутылку армянского он бережно упаковал в дипломат, крепко прижав стопками агитационных материалов.
Это была рабочая поездка по корякским стойбищам. Комсорг собирал подписи оленеводов в поддержку делегатов 27 всесоюзного съезда ВЛКСМ. Загнать обкомовского инструктора в такую экспедицию на пике апрельских пург могли только серьезные нарушения дисциплины. За неполный месяц Сысоев разбил по пьянке ведомственную Волгу и бросил семью ради зеленоглазой Людочки из отдела пропаганды. Такие грехи можно было смыть только тундрой.
Получив в Усть-Хайрюзовском сельсовете список сотрудников оленеводческого хозяйства «Заря Севера», Сысоев поставил галочки напротив четырёх фамилий. Этих ему нужно было искать на дальних пастушьих заимках. Остальные, пригнанные в кабинет председателя, уже стояли в очереди за отсыревшими в пути агитками.
«Юрий Петрович, вас повезёт Кегытегин. Очень опытный каюр. Тундру знает. Собаки его любят», - выдал скороговоркой пожилой председатель. Сысоев поёжился.
«Чуть не забыл: водки ему не давайте. Как бы не просил», - председатель пристально посмотрел в глаза Сысоеву.
Под окнами сельсовета стояли длинные нарты, запряженные дюжиной крупных лаек. Каюр молча подождал, пока Сысоев с дипломатом заберётся на сиденье, и со свистом дёрнул поводья. Упряжка рванула по колее.
Морозный воздух постепенно выгонял похмелье. Голова у комсорга уже не болела, и он занял её приятными мыслями о зеленоглазой Людочке. Тоненькая секретарша была на 18 лет моложе Сысоева. К нему она попала, расстроенная трагическим расставанием с пилотом гражданской авиации, в чьих объятиях оказалась после итальянского романа с администратором ресторана «Вулкан», побывав до него в невестах у старлея-ракетчика, который отбил Людочку у рефмеханика плавбазы «Ленинец». Сысоев думал о её мягких руках, о строгой морщинке между бровей во время чтения «Роман-газеты», о бесконечно милой привычке незаметно подсовывать в тексты докладов и поручений любовные записочки на половинках тетрадного листа. Людочка была его музой и Синей птицей. Снегурочкой она летала над костром сысоевской страсти, и комсорг боялся сжечь её до головешек всякий раз, когда они оставались одни. Сысоев уже привык, что несколько раз в месяц Людочка не приходит домой ночевать. Он знал, что она остаётся у каких-то подруг, как это принято среди молодых девчонок. Неизбежные позывы к ревности Сысоев прятал поглубже, стыдясь своего недоверия. Однажды, заметив на шее у вернувшейся под утро Людочки легкие кровоподтёки, какие бывают от бурной любви, он попробовал было её об этом спросить, чем вызвал истерику со слезами и пощёчинами. Сысоев загладил вину палкой дефицитного финского сервелата и трёхдневной путёвкой на термальные источники.
Нарты резко остановились. Кегытегин повернулся к Сысоеву, подмигнул и шлёпнул себя по горлу ладошкой. Комсорг понимающе кивнул и полез в дипломат. Ему уже и самому захотелось согреться остатками армянского, тем более что было пора установить доверительный контакт с шофёром. Предупреждение председателя он счёл неуместным: тундра, холод, незнакомый человек, с которым еще несколько дней вместе разгребать сугробы. Выпивка была неизбежностью.
Жареная оленья лопатка и каша на нерпичьем жире - всё это должно было случиться в жизни Сысоева уже километров через десять, на первом стойбище, куда они доедут к закату.
«Коньяк не люблю», - сказал Кегытегин, осторожно понюхал бутылку и сделал три глубоких глотка. Сысоев перехватил снаряд и допил остатки, потом отошёл за сугроб по нужде, а когда вернулся, увидел, как его попутчик начал странно крениться на левый бок, натянул на лоб медвежий малахай и бесшумно рухнул в снег. Через секунду ездовые, уже освобожденные от упряжи, подбежали к хозяину и стали ложиться на него меховым одеялом. Скоро Кегытегин исчез под собачьими телами. Несколько раз подходил Сысоев к лежбищу лаек, чтобы растолкать каюра, но метра за три на него очень убедительно рычал вожак, и комсорг возвращался обратно в сани.
Сумерки сменились кромешной тьмой. Сысоев сидел в нартах, закутавшись в запасной свитер поверх демисезонного пальто. Псы лежали на снегу ровным овалом, а где-то под ними, в тепле и уюте, спал человек, которого Сысоев очень хотел задушить.
Далеко впереди, в чёрной бездне, Сысоев увидел два зелёных огонька. Он знал, что при замерзании мозг может посылать разные галлюцинации. Видимо, переохлаждение уже прогрессировало и последнее, что увидит Сысоев на этом свете, - людочкины зелёные глаза. Их становилось всё больше и уже не только впереди, но и справа, и слева, и сзади. Людочки множились в геометрической прогрессии, и скоро зеленоглазая темнота завыла на Сысоева. Крупная волчья стая обложила путников с четырёх сторон. Кольцо постепенно сжималось. Сысоеву вдруг расхотелось умирать. Комсорг вытряхнул из дипломата пачки агитлистовок, свернул их в большой кулёк, поджег и стал бегать вокруг нарт с факелом из горящих делегатов съезда ВЛКСМ.
Потом, лежа в районной больнице, Сысоев уже не мог вспомнить, в какой момент из-под собак высунулся Кегытегин и направил ракетницу в середину стаи, как зеленоглазое кольцо завизжало, распалось и скрылось из глаз, сколько суток комсорг бредил в натопленной яранге, пока его со стойбища не забрал санитарный вертолёт.
Обморожение тестикул сделало Сысоева бесплодным. Зеленоглазая Людочка ушла от него к начальнику хладокомбината, а каюр Кегытегин получил медаль «За спасение погибавших».