Стыдно
По провалу улицы, таявшей под зенитным солнцем, мерно ползли машины. В такую жару без воздуха никак: кто-то открывает окна, у кого-то кондиционеры внутри. Люди спешили укрыться от духоты в помещениях или под зонтиками. Из-за покрытого влагой окна не было видно, чем кончится пробка, и потому Лера отвернулась. На её место, к несчастью, лучи попадали почти что прямо. Автобус груздно перевалился с колеса на другое и зачерепашил вперёд меж машин. Люди внутри, как снаружи, умирали от духоты: кто утирался желтеющей тряпочкой носового платка, кто ладонью, такой же потной, как и лицо, кто махал на себя руками, а кто оттягивал тугой ворот в надежде на свежий воздух. Но было не продохнуть. Лере казалось, вот-вот закружится голова, и она упадёт в предиюльский обморок. Если бы не сидела, то так бы и получилось. Рядом, на коленях у матери, громко сопел ребёнок, сморённый жарой.
Из его приоткрытого рта вылетела нить слюны и теперь свисала ему на грудь. Мать его, утомлённая, сидела, закрыв глаза и откинув назад светлые кудри. Лера посмотрела на них и отвернулась, снова глядя в закапанное окно. Вдруг автобус как дёрнется — тормоза завизжали, водитель вдавил педаль что есть мочи, и все полетели вперёд — а потом так же дружно назад.
— Не дрова везёшь! — крикнул кто-то из пассажиров. Ребёнок проснулся, оторопевший, посмотрел вокруг глазками-виноградинками и вдруг — что есть силы заплакал, вдыхая и выдыхая беззубым ртом, отчего из слюны его сделались пузыри. Мать попыталась его успокоить, засунув в руки игрушку — не помогает. Малыш верещал только громче и звонче, и по ушам как коньком резануло. Да уж, в такую погоду только и слушать, как дети орут. Лера слегка покосилась на малыша: он зашёлся ещё пуще прежнего и стучал своей маленькой ручкой по материной. Пассажиры начали недовольно поглядывать в сторону их сидений: сначала исподтишка, а потом и в открытую. Женщины понимающе переглядывались, всё равно недовольные, а мужчины и вовсе смотрели с открытым неодобрением. Лере под взглядами сделалось ещё более дурно, чем до того. Зачесались ладони. Она кашлянула и отодвинулась на сантиметр от матери с малышом, стараясь как бы всем видом от них отделаться. Взгляды невольно пересекались с её, и Лера как-то жалостно, виновато смотрела в ответ: ничего, мол, я не поделаю. Что ж теперь, выгонять их что ли? Малыш надрывался, молотя воздух ручками, и чем больше взглядов было обращено к ним, тем тошнее и неуютнее становилось Лере сидеть. К горлу подкатил ком, будто встрявший в её пищевод неестественно и нарошно. Что же она, виновата?
— Успокоили бы ребёнка, — сказал вдруг кто-то, и Лере стало совсем нехорошо от их слов.
— Да что же вы в самом деле, — послышался другой голос, — Что ж вы за мать такая? И женщина посмотрела в их сторону, хмуря брови. Лера заёрзала на сидении, стараясь смотреть за окна. Решат ещё, чего доброго, что они вместе едут — тогда что? Ей сделалось так неловко, будто это она тут плачет, мешая всем, а не чей-то чужой ребёнок. — Ну-у, ещё долго не успокоится, — протянул кто-то басом, и теперь весь автобус уже смотрел на них: на мать и на Леру. И вдруг стало казаться, что это она виновата, что и её осуждают за них — Лере сделалось дурно от крика, жары, смеси звуков и запахов, потных платьев и дурно пахнущих чёрных жилетов. Крик звенел в голове набатом, и взгляды — о эти жуткие взгляды. У Леры чесались ладони. Она вдруг поймала себя на том, что нога её дёргается, как у заводной куклы. По спине прокатилась капелька кислого пота. — Пропустите, мне дурно! — Лера вскочила и выбежала к дверям. — Пропустите же, дайте пройти! И, выйдя на три остановки раньше, Лера оставила сцену быть.