Хочу отдельную палату в психушке вместо общей за её стенами
Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
Не то, чтоб разумом моим
Я дорожил; не то, чтоб с ним
Расстаться был не рад…
А. С. Пушкин
Свихнулась, создала свою вторую, третью, пятую реальность и, предположительно, стало бы мне легче. Но вместе с солнцем русской поэзии опасаюсь, что и там не оставят в покое, не дадут забыться в чаду нестройных грез: «…Посадят на цепь дурака И сквозь решетку как зверка Дразнить тебя придут».
Почему так фатально и от чего бежать? Так из определенно нескончаемого дурдома бытийности, где каждые полчаса убеждаешься в верности расхожего утверждения, что сумасшедшие находятся с наружной стороны психушки. Глянешь на колесо сансары, в которое мы попадаем вместе с «выбранной» властью – а там пугающе раздутые брюха и морды наших радетелей, отъевшихся на наши пенсионные, нефтяные и прочие денежки. Тыкают монстры в тебя раздутым пальцем и кричат из телевизора, с рекламного баннера и с прочей дряни: «Это ты нас хотел! Мы тут!!! Мы НАВСЕГДА с тобой!» Поднимешь глаза к небу, силясь крикнуть: «Господи, неужто, в самом деле, я?!»,– а оттуда вместо гласа господня обрюзгшая харя космической героини. И тоже орёт надсадно прямо в уши: «Ты, ты хочешь, чтобы это продолжалось вечно! Начни с нуля! Пусть все повторится сначала!» Не спрашивает, утверждает, астронавтка хренова, обнулёвщица.
Зажмуришься, зажмешь уши руками и бежишь прочь в дебри парковые (лесные-то далеко), а тут тебя из кустов чья-то рука хвать! «А-а-а!!! Кто ты, чудище? Отпусти меня! Чего тебе надо?» «Как что? Ты проголосовать забыла за то, которое очень хочешь»,– отвечает жуть сладким голосом. «Нет! Я не хочу! Ничего не хочу больше!»– рвешься, мечешься. А оно не отпускает и не унимается: «Хочешь - хочешь. Просто ты забыла об этом!»
Вроде, увернулась и скорей домой, в норку, под одеяло. А оно, как привидение, и тут тебя стережет: у подъезда, на скамейке, возле лифта. Наконец, заперлась на все запоры, цепочку накинула, глотнула ржавой воды из-под крана, умылась, не глядя в зеркало. Вдруг Оно там, технологии сейчас ого-го-го. Тем более, что нас всех посчитали, оцифровали, оштрафовали… Тьфу-ты, оговорилась. Впрочем, и это тоже, неоднократно и по любому поводу.
Спряталась под одеяло. Нет, ненадежно, лучше под кровать. А там листочки разные, журналы под слоем пыли. С одного знакомый палец тянется из-под надписи: «Голосуй, а то опоздаешь», а с другого тоже что-то телесное, но жуткое, несуразное. Присмотрелась – две титьки и… ну, это самое, неприличное мужское, указует на надпись: «Наше решение». Рванулась вылезти, да застряла. Уткнулась носом в глянцевый бюст и заплакала: «Ваше - ваше оно. Я тут при чем? Я в "желтый" дом хочу, таблеточку, коечку, белёную стену без лозунгов, без телевизора и манную кашу на ужин вместо Доширака. Ладно, пусть не белёную, облупленную, на какую моих пожизненно отчисляемых страховых взносов хватило».
А грудь как зазвенит в ответ что есть мочи, меня аж подбросило вместе с кроватью. Выкарабкалась, прочихалась, закружила по комнате, а она все трезвонит. Сообразила – в дверь звонят. Подошла на цыпочках, заглянула в глазок, охнула – точно пора в дом скорби. На площадке актер известный стоит, при параде, и задушевным голосом уговаривает: «Дорогая моя, хорошая! Что же вы прячетесь? Это же наш с вами язык,– и для убедительности мне язык показывает.– Как же мы без него? Сделайте свой выбор, а то ведь и без языка можно остаться». И бережно так вынимает из-за пазухи ножик кухонный, большущий, для разделки мяса.
Хотела бежать, да ноги отказали. Обмякла, привалилась к косяку, а из-за двери бас мужской, хриплый: «Дочка, выйди на минутку, мамочка тебе урну для голосования покажет. Ты же давно её не видела. Ты ж её так любишь». Тут чей-то писклявый голосок прибавился: «Вот-вот, не сделаешь свой выбор, он твоей мамкой станет». И всё больше - больше голосов, кричат, спорят, перебивая друг друга: «Что вы гражданку запугиваете, «свободный» выбор сделать не даете? У неё итак мысли, как мои скакуны».
Потянулась к телефону, кое-как набрала короткий номер: «Скорая? Девушка, у меня слуховые галлюцинации и мания преследования, пришлите за мной машину, пожалуйста». А она в ответ: «Спокойно, гражданка! Это – обычная предвыборная кампания. Вы на парад ходили? Нет? Ну вот, сходите, поднимите настроение и сделайте свой выбор, проголосуйте, а то…». «Проиграю…»,– прошептала я. «Прекрасно, вам уже лучше». И трубку бросила.
Я поняла, что мечта о тихой палате несбыточная, и выход только один – в окно. Рванула пластиковую ручку, вскочила на подоконник и прыгнула вниз. Всё – свободна! Закрыла глаза в ожидании удара об асфальт. Жизнь промелькнула кинолентой: отрядное знамя, красный галстук, красная урна для голосования, глянцевый бюст на журнальной странице, знаменитый актер с ножиком. И когда готова была принять неизбежное при падении с высоты восьмого этажа, чья-то крепкая рука ухватила меня за шиворот и рванула вверх. «Господи!– умилилась я.– Спасибо, что не оставил меня». «На минуту оставить нельзя! Так и норовят сигануть!»– рявкнул незнакомый голос прямо в ухо. Я исхитрилась повернуть голову и увидела усатую физиономию одного из умерших вождей. «За что же меня в ад?!»– оторопело спросила я его. «Умничаешь? Ничего, проголосуешь, потом мы тебе покажем настоящий ад»,– злобно прищурившись, пообещал усатый. «Распустились!»– добавил он и метко зашвырнул меня… в урну для голосования.