Комиссар. (на конкурс)

И, вроде бы, всё было как обычно: летали пули над головами, то с присвистом срезая ветки, то глухо бумкая в бруствер; орал раненный каптёр в санитарной палатке, хотя сапог из жопы у него вытащили ещё вчера и плескалась рыба в реке за спиной, которой и дела-то ни до какой войны не было потому, что безмозглая, - вот всё абсолютно было так, да что-то было по другому, а что - никто из бойцов понять не мог. Никто из бойцов понять не мог, а комиссар Олег знал точно и не потому, что был комиссаром, а потому, что именно он-то и обосрался.

Обосраться на войне дело не то, чтобы сильно мудрёное и с кем не бывает, но одно дело - когда оно происходит от войны, а совсем другое, когда, как вот у комиссара сейчас, - от банального обжорства. И ладно бы, как в прошлый раз, осетрина не первой свежести попалась, но сейчас-то, в рот её ебать, сраная, нахуй, капуста!

И ведь комбат говорил ему, Самуилыч, чот она пахнет не камильфо совсем, не наворачивал бы ты её как сноповязалка, а то как бы чего не вышло. Вот нихуя у нас и не выходит с вашими этими перестраховками, парировал комиссар и подложил себе ещё - прям в охотку шла, как первая баба. 

Комбат на это надулся, не у нас, мол, не выходит, а у вас,- у нас-то оно, как раз, как по маслу: приказывают - наступаем, приказывают - отступаем, а как молчат, так просто курим сидим. Это вы всё разобраться никак не можете с кем мы того, а с кем вовсе наоборот - этого. И до какой степени. Все беды от вас, идеологов недоделанных и нечего на меня глаза пучить - не больно-то я тебя и боюсь, а угрожать вздумаешь, так вон рощицу берёзовую видишь? Нет, не эту, а левее которая, на пригорке? Вот в ней-то и упокоим тебя, без всяких почестей и воспоминаний: с собаками не найдут, да и кто тебя искать станет, бесполезное ты существо, даром что на человека похож. 

Но тут спирт в комбате взял верх над высшей нервной деятельностью и комбат захрапел из миски с тем, что на полевой кухне называли макаронами по-флотски. 

Комиссар не обиделся, да и не собирался: пиздел комбат много, это да, был груб и неотёсан, но дело своё знал и комиссара любил. Не как человека или боевого товарища, а как зверушку, которая хоть и страшная да бесполезная, но своя и рядышком о сапог трётся, а любовь - как комиссара учили на его комиссарских курсах, - любой грубости важнее.

И вот, значит, капуста эта, чтоб ей, внутри недолго пролежала. Только сел комиссар в окопе на ящик от снарядов, сделать при бойцах вид, что в конспект что-то пишет, несмотря на пули и боевые действия, как наружу она и запросилась. И как-то сразу, без предварительных посылов, нет бы...а, да что теперь об этом: хотел комиссар пёрнуть - что в окопе, да после обеда чуть не святым делом считалось,- и почувствовал, что стал немного выше сидеть и жопе стало тепло и сыро и, если бы не сыро, то даже и приятно было бы от того, что тепло, но сырость эта, горячая и липкая, растёкшись сначала по обоим ягодицам, медленно начала сочиться и по ляжкам. Ну и завоняло, конечно, будь здоров! 

Бойцы вонь учуяли и вокруг посматривают: надо ли уважать кого-то за эту резь в глазах, или доставать противогазы - но сигнала газовой атаки не было и нет, снаряды не ухали, бомбы на ахали и дым ржавый по полю не шипел, да и какая газовая атака - у тех-то пидорасов тоже обед. 

Бесполезность знаний, о которой комбат толковал комиссару и подтвердилась наглядным, можно даже сказать, эмпирическим опытом: чему только не учили комиссара в детском саду, школе, институте лесопромышленности и курсах подготовки комиссаров боевых соединений и частей, а как говно из штанов выгрести, чтоб никто не заметил, он и ума приложить не мог! Тлен.

Всё тлен кругом, как царапали бойцы на стенках сортиров, да вывод делали не тот: не кроме баб тлен, а кроме сухих штанов в ответственный момент и при свидетелях.

И тут же говно вытрясать не будешь - какая ни есть, а санитария в окопе обязана быть и бойцы, хоть и грязные как черти, но комиссарское говно у себя под носами вряд ли одобрят. И самого- то комиссара не то, чтобы очень, что уж про говно его говорить - надо, поэтому идти куда подальше и там уже как-то и куда-то, а потом в реке, что ли, подмыться, да новые портки натянуть. А идти-то как? Оно же там, судя по вторичным признаком и до сапог дотечёт и в сапоги по самое горлышко: хоть бы артобстрел, - тогда ползущий комиссар никого не удивил бы, но,- как назло!

Была не была, махнул на всё рукой комиссар и решительно, как учили, встал, но не тут-то было: скрутило живот и пришлось плюхнуться обратно, причём плюхнуло так, будто сом в тихом омуте чертей за хвосты ловил. Хорошо бойцы к вони уже принюхались и спать повалились, пока суть да дело и политзанятия по плану. Скрючившись в четыре погибели и держась одной рукой за живот, а другой поддерживая, чтоб не так сильно текло, сзади, короткими перебежками и брызгая на стенки окопа светло-коричневым, комиссар ринулся вон, к реке и на свободу от посторонних глаз, но бежал не долго. За третьим, буквально, поворотом, когда до выхода оставалось рукой подать, со всего маха врезался он головой в какую-то вроде доску, но доска ойкнула и оказалось, когда поднял голову, что не доска это была, а живот здоровенного детины, в такой же как у него комиссарской форме, но без знаков различия.

- Товарищ комиссар! Курсант Лещёв для прохождения стажировки прибыл! - бодро доложил детина и тут же следом поинтересовался, - А что это Вы тут делаете, товарищ капитан? 

- А на что похоже, стажёр?

- Похоже, что убегаете, прям как в учебнике, по классике, но ведь не наступает никто, - и Лещёв даже выглянул из окопа, чтоб убедиться, что да, абсолютно никто не наступает.

- Вот откуда вы такие берётесь!  - скрипнул зубами комиссар.

- Из Саранска!

- Что?

- Из Саранска я. Лещёв.

- Какой курс?

- Второй! Через месяц выпуск! Прибыл для прохождения стажировки!

- Ды что ты, как дятел, одно и то же долбишь! Вот второй курс, высшее образование уже почти, а не знаешь, Лещёв, что главный враг, он не снаружи! Главный враг, он внутри! - и комиссар ойкнул от того, что живот скрутило ещё сильнее.

- Ранение? - уважительно поинтересовался Лещёв и ласково заглянул в глаза.

- Лещёв.

- Я!

- Видишь блиндаж командирский?

- Так точно!

- Сможешь меня за него отнести, а то я ходить не могу? Из-за ранения.

- Есть! - Лещёв будто даже обрадовался и, подхватив комиссара, - благо тот был худ, как годовалая осинка и сух, как коряга, - понес его за блиндаж.

-  Ни хуя себе. - из блиндажа выглянул комбат и протёр глаза вслед неизвестному ещё ему Лещёву, несущему его комиссара в кусты на бережку реки, - А чо происходит-то?

Двинулся было следом, но босиком идти было неуютно и пришлось вернуться за сапогами и, на всякий случай, пистолетом. И двумя гранатами. Комбат был мало того, что тёртым, но ещё и дважды контуженным кренделем, поэтому точно знал, что хоть случаи случаются и разные, но не бывает таких, когда граната оказалась бы лишней.

А Лещёв отнёс тело комиссарское куда велено, да на пенёк его опустить попробовал.

- Не, не, не! - закомандовал комиссар, - на бок ложь меня, на травку!

Хотя, казалось бы, чего уже - и так весь в говне от лопаток и до пяток, но всё ещё было неуютно. Конечно и не так уже, как в начале, да и бойцов вокруг не было и поэтому вернулась смелость и уверенность в себе за собой привела. Надо не забыть записать фразу про смелость, подумал комиссар, прямо песня получается ведь и потом всем можно, вернее, нужно будет сказать, что прямо из боя слова этой песни и вынес. А война-то хоть и плёвая какая-то выходила: не война, а дрочилово, но всё одно, - как закончится, так песен героических и потребуют про неё, а тут он и вот они - слава, деньги и всенародное почитание! 

- Лещёв! - комиссар не то, что курсанта своего, но и не каждого бойца сейчас испугался бы, так окрылила его будущая слава, - Ты служить пришёл, или груши околачивать и от работы косить?

- Служить!

- Тяготы и лишения?

- Так точно!

- Тогда слушай боевой приказ! Я сейчас на живот перевернусь, а ты штаны с меня стащи, а то у меня, видишь, живот вздуло ... от ранения, самому мне не справиться!

Пока говорил, кое-как, корчась на боку, стащил сапоги с ног.

- Готов?

- Так точно!

Комиссар перекульнулся кверху спиной и отклячил жопу. Лещёв, поплевав на ладони, схватился за комиссарский пояс на боках и дёрнул комиссарские штаны вниз.

- Ну пиздец. - за спиной Лещёва комбат в сапогах, галифе и нательной рубахе, с растерянностью поглядывал то на пистолет в  одной руке, то на пару гранат в другой, а то на картину из Лещёва и комиссара. 

- Это не то, что Вы думаете! - пискнул комиссар.

- Понятно, что не то! - хмыкнул в ответ комбат, - Я был уверен, что у вас старший младшего, обычно, а тут вон оно как выходит. Сердцу не прикажешь: всё, как у людей.

- Он...из-за ранения...прошу разрешения, - Лещёв отпустил комиссарские штаны.

- Он? - комбат только-только смог опустить брови на место, но тут они прыгнули обратно, - А где его ранило? В роддоме мамка на пол уронила? Так-то он из окопа и носу ни разу не показывал. Ну ладно, ребята, чего это я тут буду вам...токовище осквернять. Пошёл я, а вы это...на глаза мне не попадайтесь больше, хотя бы сегодня, а то я того...контуженный же дважды, мне за поступки свои разрешено не отвечать. Даже справка имеется. 

- И когда я стал уже стареньким: прошёл эту войну, потом следующую, потом отслужил своё сторожем в театре оперы и балета, - рассказывал комбат своему очередному собутыльнику, - то до сей поры краснею только тогда, когда вспоминаю, как застукал одного комиссара, стаскивающего штаны с другого в лесочке на берегу реки Журчалки, что течёт меж двух красивых берёзовых рощиц - одна чуть правее, а другая на пригорке. 

Покраснел и сплюнул комбат и сейчас, хотя человеком остался довольно приличным, несмотря на три контузии, два ранения и службу в театре оперы и балета.