О БОБРАХ И ЛЮДЯХ (на конкурс "Испанский стыд")

Знаете, какая самая смешная фраза в сумасшедшем доме? "Что вы тут за психушку устроили". Следом за ней идут "Ты что, ненормальный?", "У тебя крыша поехала", ну и так далее.

Я это знаю, потому что жил там в качестве "почти здорового" пациента и немного помогал врачам с их работой. Не самое спокойное занятие, особенно если у тебя всё хорошо с эмпатией. Поведение больных вызывает чувства, которые в обычном режиме человек почти не испытывает. У большинства из них даже нет коротких названий. Но одно, доминирующее, недавно все стали называть "испанским стыдом". Это когда косячит другой, а неудобно тебе, — хотя ты не имеешь к нему ни малейшего отношения. 

Например, там был персонаж, который постоянно думал, прямо по Пушкину, о красе ногтей. "Постоянно" — не преувеличение. В первый же день он пристал ко мне и попросил оценить его руки. Сравнил наши ногти (в свою пользу), потом сказал "Спасибо за волосы!" и радостно пошёл искать следующего собеседника. Со временем я узнал, что это его фетиш — ногти, ничего особенного. Но когда в тысячный раз смотришь, как человек навязчиво ходит за другими, дёргает их за рукава и пытается самоутвердиться за счёт того единственного, чем гордится... Ну, понимаете. 

Впрочем, надо отметить, со временем сочувствие притупляется. Поэтому, в качестве лирического отступления, хочу выразить уважение психиатрам, которые держатся и не воспринимают психов исключительно как источник проблем. Правда, среди врачей тоже бывают разные люди. Например, был там такой санитар Батяня, который обожал переворачивать тяжеленные железные койки вместе с бельём, если видел, что кровать застелена не по линеечке. 

Один из моих соседей по Наблюдаемой палате вообще оказался квинтэссенцией испанского стыда. Звали его Лебедь, и это был идейный садист, вся юность которого прошла между детдомом и психиатричкой, которые отфутболивали его друг другу в кратчайшие сроки. Он так всех достал, что даже интерны мне намекали: если Лебедь случайно полетит с лестницы, то это ничего страшного, никто не удивится, имей в виду. 

После знакомства с ним у меня изменилась картина мира. Раньше я думал, что людей, плохих по сути, от рождения, не бывает. Вообще я думаю так и сейчас, но понимаю, что есть исключения. Это психопаты в клиническом смысле слова. У них просто нет совести и сочувствия. Вот не доложили им в мозг зеркальных нейронов, тех самых, которые позволяют нам сопереживать и испытывать стыд, — хоть испанский, хоть самый обычный. 

Ну, вот скажите мне, кем надо быть, чтобы выкручивать соски "овощам" из палаты для безнадёжных? (Там лежат люди, которые вообще не понимают, на каком они свете). Или воровать еду у гидроцефала, который, может, и радуется-то в жизни только конфете? Однажды Лебедь даже украл общественные карты и спрятал. Зачем? Неужели собирался играть в них сам с собой, ночью, пока никто не заметил? Да вряд ли. Скорее хотел порадоваться, что всем подгадил. Но наиболее "испанская" сцена с Лебедем была, когда он откровенно подлизывался к старенькой санитарке и ласковым воркующим тоном предлагал провести ей массаж стоп. (Кстати, уговорил. Такие ребята очень хорошо втираются в доверие к вышестоящим). 

***

Однако не он мой главный герой. Как вы могли догадаться по заголовку, речь пойдёт о Бобре. Почему о нём? Потому что меня гораздо сильнее цепляет за душу не плохое, а хорошее, пусть даже смотреть на него и стыдно, и испанская гитара играет над самым ухом. 

Знаете этот тип больных от рождения людей, которые воспринимают мир очень открыто и явно ждут от него хорошего? Бобёр как раз из таких. На него неприятно смотреть — кличку Бобёр получил за переднюю челюсть, сильно выдающуюся вперёд. Какая-то генетическая аномалия, — она не только изуродовала парня, но и нарушила развитие мозга, остановив его где-то на уровне сенбернара. Говорят, что некоторых орагнутанов можно научить языку жестов. Так вот, эти орангутаны намного умнее Бобра. 

Но если привыкнуть к постоянно текущей слюне и расфокусированному взгляду, можно уловить от Бобра специфическую ауру благости, которая  иногда окружает святых, перестроечных художников и прочих людей "не от мира сего". Бобёр вполне оправдывал это ощущение, потому что всегда старался действовать так, чтобы всем было хорошо. В меру своего понимания, конечно. 

А именно — он за всеми всё повторял. Познакомились мы, когда этот парень очень вяло и непонятно чего пытался от меня добиться. Соседи пояснили — просит, чтобы я застелил ему постель. Хочет как у всех. Я застелил, и это была ошибка, потому что с того момента и весьма надолго Бобёр решил, что я его мамочка. Представьте себе щенка ростом с человека, из которого всё время течёт слюна. Поставьте его на две ноги. Речь не давайте — только маловразумительное мычание и походку зомби. Говорить он не может из-за строения челюсти.

А теперь вообразите, что он очень хорошо к вам относится и везде ходит за вами, как привязанный, порываясь войти в физический контакт. Но с координацией у него худо. И этот щеночек жаждет заботы.

Наверное, вам сейчас пришла в голову мысль: да что тебе, сложно было ему помочь? Ну... я пытался некоторое время. Но о таком уровне самоотречения куда легче рассуждать, когда Бобёр не находится от вас в непосредственной близости, честное слово. При этом объяснить, что вам сейчас не до него, можно только толчком в грудь — слов он не понимает. А очень не хочется. 

Но до толчков дело не дошло, потому что Бобёр покорил меня одной сценой. Лежу я, значит, читаю Гарднера про Перри Мейсона. Справа от меня, на другой койке, лежит один хиппи (милейший человек), а слева Бобёр. Хиппи тоже читает какое-то фэнтези. И тут я замечаю краем глаза, что Бобёр, который и вслух-то понимает не слова, а лишь интонацию... тоже читает?! 

Осторожно, чтобы не спугнуть чудо, я отложил книжку и вежливо пнул ногой хиппи. Он покосился из-под очков на меня, потом на Бобра и сказал:

— А, это... Да плюнь, он не читает. Изображает. У него и книга-то в руках перевёрнута. 

И правда, она была перевёрнута. Причём даже не книга, а какой-то огрызок советского руководства по переводу. Заметив, что мы смотрим, Бобёр обернулся к нам и широко улыбнулся — мол, глядите, я же совсем как вы. 

И правда. Совсем как мы.

В тот же день я понял, что надо делать, и разучил с Бобром игру "не хочу". Игра заключалась в том, что, если у меня нет времени и желания возиться с Бобром, я говорю эти волшебные слова, а он идёт к дежурной нянечке и просит всё у неё. Эта сложнейшая логическая схема была загружена в его мозг путём тренировок и повторений за мной и на моём примере. Понадобилось три дня, но дальше проблем не возникало, и я наконец перестал испытывать за этого парня испанский стыд.

А за себя обычный. 

Когда ты сталкиваешься с обречённостью и невозможностью что-то глобально изменить к лучшему в чужой жизни, — проще всего отшутиться. Списать всё на этот самый "испанский стыд" и закрыть тему. 

Но если чуть-чуть поскрести свою душу, то понимаешь, что стыдно-то тебе на самом деле не за него, а за себя. В тебе тоже есть то, что есть в смешном, неумелом, аляповатом другом, и именно поэтому ты можешь, с помощью своих зеркальных нейрончиков, ему просочувствовать — но потом сразу смеёшься, потому что здоровая психика предохраняет тебя от слишком сильных переживаний.  

И ты не можешь избавиться от этой части себя, только хорошо её спрятать — но всё равно из самого глубокого подвала иногда будут доноситься звуки испанской гитары, на которой играют в подсознании твои забытые тараканы. 

Это была только одна, самая первая история из психушки. И никого я в ней, как видите, не спас — просто сохранил статус-кво. Но этот эпизод послужил для меня толчком. Благодаря ему я стал вникать в проблемы и расстройства других соседей по жёлтому дому, и некоторым даже сумел помочь. А не было бы этого Бобра — и я спокойно читал бы, лёжа один, и никто не хотел бы быть на меня похожим. 

Даже я сам. 

Арчет.