(на конкурс) Путешествие в ноябре.
Мы с братом бежали поездом в Тверь. Ехали ночь. Брат настоял, чтобы мы вышли из вагона последние. Видимо, он не хотел пересекаться со своим ночным приключением. На перроне стояла девушка с короткой стрижкой, в дутой счастливой куртке и кроссовках на высокой подошве. Она была хороша.
– Вот, знакомься, это мой младший брат! Он любит реки, надо бы показать ему Волгу.
Она бросилась ему на шею и поцеловала в краешек губ.
– А вы похожи! Я Света, и нас с твоим братом кое-что связывает…
– Ладно-ладно, пошли к тебе, мы голодные!
– Ну-ну-ну, мой волк! – Света засмеялась. Что-то ласковое было в этом смехе, что-то настоящее.
Они пошли впереди, и я смотрел, как она обнимает его, а он держит ее за попку как плюшевую игрушку. Голод и стыд пожирали меня. Я начал припоминать, что было в поезде, чтобы отвлечься Крики тверских ворон вскрывали голову как консервную банку.
Я лежал на верхней полке и читал второй том «Войны и мира». Весь том был про мир. Пьер Безухов стрелялся на дуэли, Наташа Ростова травилась мышьяком. Меня угораздило влюбиться в учительницу по истории, и я задался целью прочитать роман о войне 1812-го года, чтобы ее поразить. После длинного разговора про преображение Пьера я намеревался покрыть ее длинную шею поцелуями. Или хотя бы помечтать об этом. Любовь кажется трудной штукой, когда тебе пятнадцать, а ей тридцать с хвостиком. Все становится еще сложнее, когда для того, чтобы завоевать ее внимание, тебе нужно прочитать роман-эпопею. Но после дуэли мне захотелось узнать этих людей на бумаге поближе. Что-то слабое и благородное жило в них, и во мне.
Брат сидел на нижней полке и копался в тиндере, как в отделе секонд-хенда. Он небрежно подпихивал пальцем лица девушек, изображавших радость и красоту. В его наушниках читал Скриптонит: «Это моя вечеринка, одна и та же пластинка, тридцать три суки – все как моя половинка…». Голые деревья за окном мелькали и все больше теряли свои очертания в сумерках. Как и мы. Ровесница брата, девушка двадцати лет в обтягивающих голубых джинсах с высокой талией и красном топике, прошла мимо. В ее руках было вафельное полотенце и косметичка. Похоже, она улыбнулась брату, или мне просто хотелось, чтобы кто-то улыбнулся в этом плацкарте.
Земля снова и снова обходила солнце, а я просто лежал. После того, как мамы не стало, отец стал пить. Немного, но каждый день. Больше его никто не сдерживал и не любил так, как могла любить только она. Это не мешало его работе и никому вокруг. Но когда он приглашал домой своих бывших одноклассников, это мешало нам.
В нашем возрасте они слушали Цоя, и теперь все, что слушали мы, они называли говном. Кто-то из них помянул нашу маму: «Вот баба была!» Отец пропустил это мимо ушей, а мы с братом пришли в ярость. Как будто от отца уже ничего не осталось. Ничего живого. Он походил на старую хрущевку, которую собирались взорвать, с выбитыми глазами и искалеченными замками. Мы думали их поджечь, но потом просто взяли кое-какие вещи и поехали на вокзал.
– Бра-а-ат… а, брат…
– А?! – брат перевернул телефон и достал левый наушник.
– А ты уже был в Твери? Там будет где переночевать?
– Да, не парься, красивый город… Там Волга, ты ведь любишь реки, вот посмотришь!
– А у тебя там есть кто-то знакомый?
– Да, не переживай, нас встретят, я уже написал.
Брат вставил наушник обратно. «Миллион, миллион, миллион мнений на ветер, в воздухе пахнет тем, что мы рано не дети», – продолжил читать Скриптонит. Общий свет погас, и о том, чтобы продолжить чтение, я даже не думал. Через какое-то время мои глаза привыкли к темноте, и все соседи оказались вновь на своих местах. Они обернулись в простыни и отвернулись.
Девушка в красном топике шла обратно. Ее длинные русые волосы касались бедер и, казалось, щекотали их. Она оглянулась и бросила взгляд в то место, откуда читал Скриптонит: «Миллиард, миллиард, миллиард способов выйти. Тысячи километров всего в паре событий». Современный мир производит столько музыки, что можно было бы с легкостью озвучить каждую немую тень и каждый брошенный взгляд. Толстому такое и не снилось.
Я проваливался в сон, и тьма подо мной приходила в движение. Брат попался на этот крючок. Она продолжила идти, и он пошел следом. Мне оставалось только отвернуться к стенке, натянув на голову простыню. Холодная ночь отдаленно напоминала космос. Мужик на соседней полке храпел, но не просыпался. Глухой мужик.
– Бра-а-ат… а, брат! Ты спишь?! – брат тронул мое плечо и разбудил.
Продрав глаза, я увидел за его спиной ту девушку. Она держала его за руку и жалась к его плечу.
– Слушай! – прошипел он, – сейчас встанешь у туалета и постучишь четыре раза, если увидишь, что к туалету подходит кондуктор, а если будет кто-то из пассажиров, просто говори, что «занято», и ты следующий, лады?
– Лады…
– Пошевелись!
Я впрыгнул в ботинки и, не завязывая шнурки, поплелся за ними. Девушка хихикнула, и они пропали за дверью туалета. В тамбуре светил противный желтый свет, не имеющий ничего общего с этой осенью. Шел ноябрь, и листва уже путалась в лужах и грязи. Ручка туалетной двери дернулась несколько раз, и я услышал, как их дыхание начало заполняться страстью. В коридоре ничто не двигалось. Я просто ждал и думал, что, возможно, брат встретил свою любовь. Вот так это и бывает…
Чьи-то ноги в носках торчали в проходе, чья-то рука висела и стрелки на часах поколачивали минуты. Все умерли, а за этой дверью, возможно, рождалась новая жизнь. В окне, за шторками, ничего не было видно, кроме моего унылого отражения. Стоны нарастали и затихали. Похоже, он знал, что делать. Я слышал, как соединяются и разъединяются их губы, как шелестит их одежда.
Последним простонал брат, и тишина поставила мир на паузу.
Вдруг в коридоре показалась она - форма, натянутая на женщину. Она двигалась так, будто вела за собой всадников апокалипсиса. Я ощутил, как внутри пылает то, ради чего я здесь, и постучал четыре раза. Послышался слив воды. Девушка вышла первой. Не глядя на меня, и горя румянцем под спутавшимися волосами, она пошла навстречу кондуктору, а я зашел к брату. Тот, не торопясь застегнул на черных джинсах ширинку и главную пуговицу. На лице его болталась усмешка.
– Горячая сучка! А ты молодец, брат!
Похоже, мысль о рождении новой жизни можно было перевязать остатком моей наивности и вытолкнуть из поезда как соучастника преступления.
Я ничего не ответил. Мы подождали немного. Я помочился. Мы вышли, и все вернулось на свои места.
– Просыпаемся! Просыпаемся! Сдаем белье! Через полчаса Тверь!
В плацкарт проник свет, но все вокруг были еще более помятые, чем вчера. Храпевший человек ковырял в носу и сыпал в чай сахар. Один пакетик, второй, третий… Брат лежал, закрыв глаза все с той же улыбкой. Было в нем что-то наглое и тупое, что коверкало память о нашем рыцарском детстве. Мы были уже далеко. За окном висело серое небо, и кое-где у разваленных домов бродили дворняги. После смерти мамы мы так и не поговорили с отцом.
Какие-то полгода брат учился в Твери, потому что больше не поступил никуда. Потом отчислился. Теперь он держал Свету за задницу ничего не стыдясь, а я плелся за ними. И вот я уже смотрел на Волгу, но мне не нравилось то, что я видел. Мир продолжился с того же места, где остановился.
Мы с братом бежали поездом в Тверь. Ехали ночь. Брат настоял, чтобы мы вышли из вагона последние. Видимо, он не хотел пересекаться со своим ночным приключением. И мы вышли.
На перроне стояла девушка с короткой стрижкой, в дутой счастливой куртке и кроссовках на высокой подошве. Она была хороша.
– Вот, знакомься, это мой младший брат! Он любит реки, надо бы показать ему Волгу.
Она бросилась ему на шею и поцеловала в краешек губ.
– А вы похожи! Я Света, и нас с твоим братом кое-что связывает…
– Ладно-ладно, пошли к тебе, мы голодные!
– Ну-ну-ну, мой волк! – Света засмеялась. Что-то ласковое было в этом смехе, что-то настоящее.
Они пошли впереди, и я смотрел, как она обнимает его, а он держит ее за попку как плюшевую игрушку. Голод и стыд пожирали меня. Я начал припоминать, что было в поезде, чтобы отвлечься Крики тверских ворон вскрывали голову как консервную банку.
Я лежал на верхней полке и читал второй том «Войны и мира». Весь том был про мир. Пьер Безухов стрелялся на дуэли, Наташа Ростова травилась мышьяком. Меня угораздило влюбиться в учительницу по истории, и я задался целью прочитать роман о войне 1812-го года, чтобы ее поразить. После длинного разговора про преображение Пьера я намеревался покрыть ее длинную шею поцелуями. Или хотя бы помечтать об этом. Любовь кажется трудной штукой, когда тебе пятнадцать, а ей тридцать с хвостиком. Все становится еще сложнее, когда для того, чтобы завоевать ее внимание, тебе нужно прочитать роман-эпопею. Но после дуэли мне захотелось узнать этих людей на бумаге поближе. Что-то слабое и благородное жило в них, и во мне.
Брат сидел на нижней полке и копался в тиндере, как в отделе секонд-хенда. Он небрежно подпихивал пальцем лица девушек, изображавших радость и красоту. В его наушниках читал Скриптонит: «Это моя вечеринка, одна и та же пластинка, тридцать три суки – все как моя половинка…». Голые деревья за окном мелькали и все больше теряли свои очертания в сумерках. Как и мы. Ровесница брата, девушка двадцати лет в обтягивающих голубых джинсах с высокой талией и красном топике, прошла мимо. В ее руках было вафельное полотенце и косметичка. Похоже, она улыбнулась брату, или мне просто хотелось, чтобы кто-то улыбнулся в этом плацкарте.
Земля снова и снова обходила солнце, а я просто лежал. После того, как мамы не стало, отец стал пить. Немного, но каждый день. Больше его никто не сдерживал и не любил так, как могла любить только она. Это не мешало его работе и никому вокруг. Но когда он приглашал домой своих бывших одноклассников, это мешало нам.
В нашем возрасте они слушали Цоя, и теперь все, что слушали мы, они называли говном. Кто-то из них помянул нашу маму: «Вот баба была!» Отец пропустил это мимо ушей, а мы с братом пришли в ярость. Как будто от отца уже ничего не осталось. Ничего живого. Он походил на старую хрущевку, которую собирались взорвать, с выбитыми глазами и искалеченными замками. Мы думали их поджечь, но потом просто взяли кое-какие вещи и поехали на вокзал.
– Бра-а-ат… а, брат…
– А?! – брат перевернул телефон и достал левый наушник.
– А ты уже был в Твери? Там будет где переночевать?
– Да, не парься, красивый город… Там Волга, ты ведь любишь реки, вот посмотришь!
– А у тебя там есть кто-то знакомый?
– Да, не переживай, нас встретят, я уже написал.
Брат вставил наушник обратно. «Миллион, миллион, миллион мнений на ветер, в воздухе пахнет тем, что мы рано не дети», – продолжил читать Скриптонит. Общий свет погас, и о том, чтобы продолжить чтение, я даже не думал. Через какое-то время мои глаза привыкли к темноте, и все соседи оказались вновь на своих местах. Они обернулись в простыни и отвернулись.
Девушка в красном топике шла обратно. Ее длинные русые волосы касались бедер и, казалось, щекотали их. Она оглянулась и бросила взгляд в то место, откуда читал Скриптонит: «Миллиард, миллиард, миллиард способов выйти. Тысячи километров всего в паре событий». Современный мир производит столько музыки, что можно было бы с легкостью озвучить каждую немую тень и каждый брошенный взгляд. Толстому такое и не снилось.
Я проваливался в сон, и тьма подо мной приходила в движение. Брат попался на этот крючок. Она продолжила идти, и он пошел следом. Мне оставалось только отвернуться к стенке, натянув на голову простыню. Холодная ночь отдаленно напоминала космос. Мужик на соседней полке храпел, но не просыпался. Глухой мужик.
– Бра-а-ат… а, брат! Ты спишь?! – брат тронул мое плечо и разбудил.
Продрав глаза, я увидел за его спиной ту девушку. Она держала его за руку и жалась к его плечу.
– Слушай! – прошипел он, – сейчас встанешь у туалета и постучишь четыре раза, если увидишь, что к туалету подходит кондуктор, а если будет кто-то из пассажиров, просто говори, что «занято», и ты следующий, лады?
– Лады…
– Пошевелись!
Я впрыгнул в ботинки и, не завязывая шнурки, поплелся за ними. Девушка хихикнула, и они пропали за дверью туалета. В тамбуре светил противный желтый свет, не имеющий ничего общего с этой осенью. Шел ноябрь, и листва уже путалась в лужах и грязи. Ручка туалетной двери дернулась несколько раз, и я услышал, как их дыхание начало заполняться страстью. В коридоре ничто не двигалось. Я просто ждал и думал, что, возможно, брат встретил свою любовь. Вот так это и бывает…
Чьи-то ноги в носках торчали в проходе, чья-то рука висела и стрелки на часах поколачивали минуты. Все умерли, а за этой дверью, возможно, рождалась новая жизнь. В окне, за шторками, ничего не было видно, кроме моего унылого отражения. Стоны нарастали и затихали. Похоже, он знал, что делать. Я слышал, как соединяются и разъединяются их губы, как шелестит их одежда.
Последним простонал брат, и тишина поставила мир на паузу.
Вдруг в коридоре показалась она - форма, натянутая на женщину. Она двигалась так, будто вела за собой всадников апокалипсиса. Я ощутил, как внутри пылает то, ради чего я здесь, и постучал четыре раза. Послышался слив воды. Девушка вышла первой. Не глядя на меня, и горя румянцем под спутавшимися волосами, она пошла навстречу кондуктору, а я зашел к брату. Тот, не торопясь застегнул на черных джинсах ширинку и главную пуговицу. На лице его болталась усмешка.
– Горячая сучка! А ты молодец, брат!
Похоже, мысль о рождении новой жизни можно было перевязать остатком моей наивности и вытолкнуть из поезда как соучастника преступления.
Я ничего не ответил. Мы подождали немного. Я помочился. Мы вышли, и все вернулось на свои места.
– Просыпаемся! Просыпаемся! Сдаем белье! Через полчаса Тверь!
В плацкарт проник свет, но все вокруг были еще более помятые, чем вчера. Храпевший человек ковырял в носу и сыпал в чай сахар. Один пакетик, второй, третий… Брат лежал, закрыв глаза все с той же улыбкой. Было в нем что-то наглое и тупое, что коверкало память о нашем рыцарском детстве. Мы были уже далеко. За окном висело серое небо, и кое-где у разваленных домов бродили дворняги. После смерти мамы мы так и не поговорили с отцом.
Какие-то полгода брат учился в Твери, потому что больше не поступил никуда. Потом отчислился. Теперь он держал Свету за задницу ничего не стыдясь, а я плелся за ними. И вот я уже смотрел на Волгу, но мне не понравилось то, что я увидел. Она обмелела.