Е.Т.: на конкурс

Эпиграф. Это совершенно реальная история, которая произошла со мной в середине брюмера далекого 2028 года, так что прошу отнестись к ней со всей серьезностью. Потому как несет она в себе мудрость для всех грядущих поколений писателей и писательниц. Конец эпиграфа.

Евстигней Дормидонтович, или просто Донтыч, - мой сосед по этажу, статный мужик неопределенного возраста – примерно от сорока пяти до семидесяти. Почти седая пышная шевелюра, пытливый взгляд банальных карих глаз, обычно замутненных глубокой мыслью и половиной литра крепкого. Глас рычащий, извергающий непрописные истины – лев, одним словом. Сколько его помню, нигде и никогда Донтыч не работал. Откуда деньги брал – загадка для всего дома. Днями сидел в своей однушке и причащался мудрости зеленого змия. «Задача моя, - бывало, говорил он, - нести свет людям и знание». Мне он их тоже иногда нес, когда я забегал к нему на пару рюмок, обычно, когда жинка моя к мамке уезжала на выходные.

Вот и в эту субботу, проводив до дверей свою ненаглядную, я решил наведаться к Донтычу. Одному дома скучно, да и мудрость лишней не будет. На стук в дверь, супротив обычного, никто не отозвался. Я легонько толкнул ее – открыта. Странно. Как истинный лев, Донтыч всегда следил за неприкосновенностью своей территории. Из недр холостяцкого логова доносился инородный тюкающий звук, словно из крана на плотный картон капала вода. Рискуя поплатиться головой за нарушение личного пространства, я все же сделал несколько шагов внутрь. И, замерев на пороге единственной комнатушки, обомлел: Донтыч сидел за письменным столом, вперившись в древний компьютерный ЭЛТ-монитор с защитным экраном, пришпиленным разогнутыми скрепками к каким-то технологическим отверстиям. Под столом, издавая хрип и кряканье, моргал лампочкой пыльный системный блок. Целую минуту я ошалело наблюдал за этой пасторалью. Донтыч и электроника были несовместимы, об этом знала даже неоднократно сгоравшая микроволновка на его кухне. А тут – целый компьютер, пусть и древний, как копыто мамонта. Одно оставалось благополучно неизменным – початая бутылка белой, захватанная холостяцкими пальцами рюмка и половина соленого огурца составляли живописный натюрморт рядом с тускло мерцающим монитором.

- Эм… Донтыч? Здорово… - вполголоса проговорил я, не зная, стоит ли мне это делать, или лучше тихо выйти из квартиры, закрыть дверь и навсегда забыть увиденное.

- Сейчас, сейчас. Погодь, - откликнулся тот сразу же. – Ты, это, проходи, наливай.

Я прошел. Встав за спиной Донтыча, я через могучее плечо заглянул в экран. Много букв. Какой-то текст. Сам Донтыч сосредоточенно тыкает мясистыми указательными пальцами в стертую клавиатуру, иногда не угадывая нужную клавишу, и шепотом матерится. Такое потрясающее зрелище заставило меня уважать этого шикарного мужчину еще сильнее.

- Чего стал? Наливай, говорю. Потом в магазин сбегаешь.

- Конечно, Донтыч, конечно, я щас.

Почти чистая рюмка для меня нашлась на кухне. Я разлил беленькую и подвинул полную рюмку хозяину этого всего. Тот, все еще не отрываясь от монитора, поднял ее, ткнул в мою сторону безмолвным тостом и опрокинул в себя. Тихо львино рыкнул, повел носом в сторону огурца и только тогда, наконец, повернулся ко мне.

- Ты кто? – вопросил Донтыч, пытаясь перефокусировать зрение на полутьму комнаты. – А, Васька. Молодец, что зашел. А то мне… Я тут, понимаешь, это… Вот.

Одолеваемый тысячью идей сразу, истинный Мыслитель не опускается до вербализации каждой. Это очевидно. Я налил еще по одной.

  - Знаешь, Васька, что это? – Донтыч указал на экран рюмкой аки благословляющим перстом. – Не знаешь, конечно. Куда тебе. Это, Васисуалий, моя победа. Сто тыщ! Будь.

Содержимое рюмки исчезло в недрах моего удивительного соседа, как утлая рыбацкая лодка исчезает в штормовых волнах безлунной ночью.

- Донтыч, какая победа, какие сто тысяч? – благоговейно спросил я, проглотив свою порцию и откусив огурца с нетронутой стороны.

- А вот такая. Конкурс, значится, умные люди проводят. Литературный. Про испанский стыд. А я-то по молодости ой как писал-пописывал. Вспомнил былое. И думы. Ну, то есть, компьютер достал с балкона, пылился там. Вот допишу сейчас, отправлю, денег получу. Загуляем тогда, Василь!

Сказать, что я был поражен – ничего не сказать. Я был оглушен, ослеплен и, как говорится, высушен. Гениальность Донтыча превосходила все мыслимые границы. Я налил по третьей.

- А о чем ты пишешь? – я чувствовал себя апостолом, глядящим в глаза Мессии.

- А это самое интересное, - хитро сощурившись ответил мой хмельной Гений. – Сбегай в угловой, возьми еще флакон. Я кое-что сделаю пока, а, как вернешься, все расскажу.

Я молча поклонился. Так, должно быть, кланялся самурай своему сёгуну. И беззвучно выскользнул в дверь. У самого магазина сообразил, что Донтыч не дал мне денег на покупки, и сам я к нему заглянул преступно пустым. Пришлось вернуться к себе и потеребить семейную кубышку. Ради такого дела не жалко.

Когда вернулся в логово моего Великого, Донтыч преобразился. На нем, сверху привычной бельевой майки, красовался твидовый пиджак, коричневый, под цвет глаз, местами сильно (а местами и несильно) потертый, что только подчеркивало его домашнюю уютность. В руках у Донтыча была настоящая курительная трубка, в которую он выкрашивал табак из своей любимой «Примы». Именно так и должен выглядеть настоящий великий Писатель, я был в этом искренне уверен.

- А теперь слушай сюда, Василек, - произнес он с древнегреческим пафосом, когда рюмки были наполнены, а перед каждым из нас лежало по целому огурцу. – Тема рассказа – испанский стыд. Ты конечно не знаешь, что это. А я расскажу. Это когда тебе стыдно за другого человека. У меня, можешь не сомневаться, за жизнь было множество таких историй. Чуть ли не каждый день. Люди у нас такие – на кого ни глянь, сразу стыдно за засранца становится. Долго я думал, какую историю для рассказа взять.

Донтыч замолчал, подняв очи горе, видимо в раздумьях. Вдруг, резким движением стащив с ноги тапок, швырнул его в направлении взгляда.

- Сучара такая! Опять ползают, - видя мой вопросительный взгляд, он пояснил. – Да вот завелась семья тараканья. Я их поначалу гнать не стал, пожалел, а теперича совсем обнаглели, по всему дому ходят. Гоняю вот. О чем это я…

- Тема, Донтыч.

- До-о-онтыч… - презрительно протянул Хозяин. Махнул рюмку, интеллигентно сплюнул на пол кончик огурца и закурил трубку. – С сегодняшнего дня я не Донтыч боле. Я Евстигней Толстов, автор и лауреат. А теперь, значит, про тему. Долго, говорю, думал. Истории одна лучше другой, так и не выберешь. Стал читать, что же люди присылают-то на конкурс. Тут меня и осенило. Знаешь, как озарение снисходит? Хотя откуда тебе… Стоишь, значит, как в столбе яркого света, и ангелы с тобой говорят. Чего кашляешь, скотина? Не веришь что ли?

- Нет, нет, Донты… Э… Евстигней… Поперхнулся я. Водка не в то горло.

- Смотри мне, Базиль. А то прогоню к чертям. Мне теперь с вами, оборванцами, якшаться себе дороже. Куррикулюм вите, как говорили в Древнем Риме. Что значит: цени момент, бродяга, - Донтыч ухмыльнулся и приложился прямо к бутылке. – Тема, значится. Знаешь, что такое настоящий испанский стыд, Василис? Никогда такого бешеного не испытывал раньше. Настоящий стыд – это читать то, что народ на конкурс присылает. Вот! Такую ахинею, вишь, пишут. Мемуары, блин. А идея где? Нет идеи! Я тебе почитать дам, сам увидишь. Даже ты поймешь всю убогость. А не поймешь, я тебе поясню. Калеки. И они еще называют себя писателями. Писаки они, вот кто. Графофилы. Фекаломаны. Идея должна быть! Структура! Композиция! Эта… Как ее, мать за ногу… Кульминация! А они… Тьфу.

Донтыч, исчерпав весь запал, устало махнул рукой и снова присосался к бутылке. Я задумчиво рассматривал большой палец его правой ноги, торчащий из вентиляционного отверстия в носке. Палец рисовал в воздухе сложные фигуры, напоминающие перевернутую пентаграмму и тессеракт одновременно. Ох и Донтыч, ох и Сосед. Казалось, не мог уже больше поразить, а вот и на тебе. Смог. Ну Гений же, истинный.

Палец замер, потом несколько раз согнулся и разогнулся упитанной волосатой гусеницей. Донтыч поднялся и зашагал по комнате.

- Ты садись, садись, читай. Посмотри, что люди пишут. Поймешь, что такое испанский стыд. Вот я и решил написать про них. Знаешь, что такое собирательный образ? В общем, история про дурачка одного, который вообразил себя писателем и отправляет чушь свою на конкурс. Написал, вишь, три страницы, а уже писатель. В себя поверил. Ироничная такая история. Обречена на успех. Однозначно. А еще и писаки эти на себя посмотрят. Если поймут мою иронию, конечно.

Повинуясь повелительному жесту Великого, я сел за компьютер и стал листать рассказы. От щедрот Донтыч плеснул мне в рюмку. Сам он уже не выпускал бутылку из рук, периодически глотая из горла. Ходил по комнате и что-то бормотал. Может быть, обдумывал сюжет нового рассказа.

Я читал и поражался, как точно Донтыч передал все впечатления. Настоящий стыд, иначе не скажешь. Мой первый испанский стыд. Аж уши горели.

- И правда… Такие глупости. Неадекват полный. Читать противно. Какой-то брат в плацкарте, бабы на море. Теперь я понимаю, что это такое. А ты свой рассказ дашь почитать?

- Нет, Васька, не дам. Плохая примета. Вот как премию получу, так и прочитаешь.

Эпилог. Донтыч в конкурсе победил и получил свои сто тысяч, которые спустил на ящик коньяка и проститутку. А рассказ его оказался говном. Конец эпилога.