Засыпая (На конкурс)

Засыпая

На белоснежно светящемся подоконнике росли высаженные любовью розовые  цветы. Среди них  в неуклюжем черном горшке выделялся один - зеленолисточный Лавр.

-Вы ложитесь, ложитесь.

Работу свою Лаврентий любил. Было в ней как-никак что-то загадочное и потустороннее. Точно интереснее, чем бумажки в офисе перекладывать. Да и по утрам вставать не надо: сюда опоздать никто не боится, и ранние часы не назначают.

-А больно это?

«Жить» пронеслось в голове. Пронеслось быстро; быстрее, чем рассеянному  от очередного жизненного заворота мужчине стало бы стыдно.

-Нет, совсем нет.

Хотя, если говорить честно –  это ещё никто не подтвердил. Тут только своим опытом.

На вид лет тридцать, голубые глаза, тонкие пальцы и скулы, скорее всего когда-то была блондинка, и очень даже хорошая. Совсем не похожа на очередной жизненный заворот Лаврентия - белый Лотос. Юркий энергичный коричнево-русый резкий заворот.

В работу фельдшера государственного центра Святой Параскевы входило несколько обязанностей:  встретить больного, расположить в палате, провести последний разговор и поставить укол. По разговору был план, как и везде, но выполнить его  не часто представлялось возможным. Практически всегда на пунктики отвечал слабый скрип. Потом более грубо скрипел карандаш.

Звучит не слишком одухотворенно (не щебетание в саду), может быть даже хуже, чем взмахи степлера, но нет: в сухом вздохе или мычании таилось торжественное спокойствие, и Лаврентий его ощущал. Подходил ко всей процедуре с душой, больше как священник, нежели врач.

-Вас зовут?

-Екатерина.

- Очень приятно, Лаврентий Иванович Белый.

Карандаш только взялся за свою мелодию, которая на этот раз сильно уступала голосу, как сзади позвоночник накрыла теплая волна.

-Простите??

Руки крепче обвили медицинское туловище.

- Это, я, - Каталея.

-Каталея?

Воспоминания пустили по позвоночнику вторую, более сильную  волну. Сзади из глубины сознания  к нему прижималась школьная любовь, самый первый цветок – Каталея, Катя Льянова, вечно курящий подросток, за которым он ухаживал до Латои.

Их диалог вышел за пределы плана, карандаша и самого диалога:  они сидели на одной тощей кушетке и наслаждались прошлым.

-Я должен тебе признаться. Тогда я ушел не из-за учебы или ботаники, это все было так… Тем летом мы начали  встречаться с белы… ой, с Латои.

-А. Вот почему эта сука перестала со мной гулять.

Ни сказать, что сиё откровение терзало Лаврентьеву душу, ни сказать, что он мучился от стыда по ночам, но груз все же упал с плеч; и спина выстрелила вверх: позвонки по очереди одной непрерывной нарастающей волной прогулялись до шеи и обратно. Лаврентий слегка поерзал.

-Это все твои сигареты.

-Да.

- А думаешь, бог есть?

 -Непременно. Кто бы еще посадил такой цветок?

На этот раз уже его рука изогнулась волнообразной кривой, и прижала к себе бледную Каталею.

-Я тут без родных, родители слишком меня любят.

-А я… я не хочу превращаться в овощ, и уйду пока не испортила себе память. Я решила.

-Ты поцелуешь меня?

Жидкость медленно пропала в вене, веки отбили несколько секунд и закрыли синие глаза.

Автобус долго подходил, и долго вез. Улицы выказывали своё полное отсутствие, а время и вовсе будто исчезло.

Когда мы слишком чем-то поглощены и мир забывает про нас.

БИП-БИП!!!

- Блять, что случилось?

Белоснежная вспышка окрасила и так отсутствующие улицы, и в мире не осталось ничего, кроме собственно «света».

-Так, так. Инквизитор?

-А?

-О.

-Что?

-То.

Диалог не клеился, но стоит отметить, всё это происшествие слегка отвлекло Лаврентия от его укромных чувств.

-Ну?

-Что?

-Инквизитор??

-Я?

-Нет, блин, я.

Диалог до сих пор клеился с натяжкой, но лучи света постепенно начали долетать до макушки головы.

-Я – нет.

-Да как же? Ты убивал? - убивал. Отнимал? – отнимал. Мучил-мучил.

-Я же только хотел помо…

-Молчать.  Когда мы разговариваем. Помимо зверских непростительных убийств, ты ещё и искусил женщину. Небо желало её душу, а ты погубил её…

Из света возникла первая фигура и её очертания. Тонкие красные губы весели в воздухе и то ли жадно, то ли абсолютно безразлично глотали воздух.

-Каешься ли ты?

Тучки над изумрудно-хвойными глазами сошлись, уста отвернулись от улыбки, небо изразилось.

-Да, но только в том, что ты дитя. Жуткий безобразник – поэтому тут пустота. Ты хоть раз болел раком, лечил пульпит, ты попадал под завороты? Терял близких?  Ты хоть раз люби…

-Я придумал.

-…Мне стыдно только за тебя – вот в чем я каюсь.

Из небытия послышался скрип. Степлер скрепил подписанные бумаги.

- Быть тебе хорошим цветком.

Се ля ви.