Мое тайное крещение (на конкурс)

Два по-настоящему безумных и стыдных дня юности случилось  у меня – и оба в один и тот же год, в одном и том же месяце – в сентябре, когда я прогуливала школу.

Сначала мы с Генкой, моим троюродным братом, сходили тайком на концерт Мэрилина Мэнсона, после чего резали бритвами пальцы, высасывали друг у друга кровь и клялись никогда не расставаться, но тем же вечером напились у меня дома папиным алкоголем (предки были на даче и ни о чем не подозревали) и рассорились настолько, что до сих пор любая песня Мэнсона вызывает у меня отвращение. В Генку я, конечно, была влюблена и, кажется, полезла к нему целоваться, а он, помнится, смеялся и объяснял, что такая стремная толстушка как я не годится на роль его девушки, слишком он для меня хорош – разве что я куплю ему билет на следующий концерт и отсосу на камеру… Но мой рассказ на самом деле не про Генку.

Рассказ про его мать – Марину Сергеевну, или просто «тетю Марину», как я ее тогда называла.

Я всегда побаивалась тетю Марину. У нее был низкий, строгий голос, тяжелая поступь, одевалась она в тёмное и дорогое. Когда мы приезжали к ней в гости, она всегда ставила на стол хрустальную вазочку с мармеладом – ярким, разноцветным, очень вкусным. Я запомнила именно это угощение, потому что вокруг вазочки будто бы разгоралось радужное сияние, и я буквально кожей ощущала, что это – сокровище, прикасаться к нему без разрешения нельзя. Я сплетала руки за спиной в замок и пощипывала себя, чтобы не сделать непоправимой ошибки. Все вокруг требовало вести себя сдержанно, ждать, когда взрослые сядут за стол, говорить не слишком громко. То есть выглядеть по-настоящему воспитанной девочкой. Это для меня казалось самым сложным.

Тетя Марина была очень образованной женщиной с прекрасными (хоть и строгими) манерами. Образец подражания для нашей семьи.  С хорошей машиной и квартирой, отличной должностью в международной компании, научной степенью, и сыном – умным мальчиком, отличником и красавцем (не то, что я, пухлая троечница-рокерша в нелепой кожанке и с густо накрашенными черным глазами). Тогда я ей еще восхищалась. Мне было пятнадцать, тете – около сорока, а Генке едва исполнилось четырнадцать. 

Вечером того дня, когда мы с Генкой выбрались на концерт, она приехала за сыном на своей дорогой машине. Я видела из окна, как Генка что-то напряженно ей объясняет и даже размахивает руками, но как-то вяло и беспомощно, как будто руки у него из ваты – наверное, она почувствовала запах алкоголя и отпираться было бесполезно: тетя приехала раньше, чем мы успели протрезветь. Машина отъехала. Я тогда провалилась в неровный тяжелый сон, а утром меня разбудил звонок в дверь.

Тётя Марина. Я не стала юлить и оправдываться – у меня сильно болела голова, меня мутило. Мне казалось, такая мудрая женщина поймет меня и простит. Она попросила меня переодеться (на мне все еще была черная толстовка с оскалившимся черепом и рваные джинсы) и сказала, что не пожалуется  маме, если я сейчас поеду с ней. Я согласилась. Она впервые просила меня о чем-то, да и невозможно было отказать этому строгому голосу, который привык распоряжаться.

По дороге она мрачно сказала мне, что Гена все ей рассказал: как я обманом заманила его на концерт какого-то сектанта, как ему было страшно и как я для смелости напоила его коньяком, сворованным у отца, а потом резала нам обоим руки и пила кровь, а потом, уже в квартире, пыталась его соблазнить, беспомощного и пьяного, и как он был рад, что мать приехала вовремя и спасла его от меня.

Я не спорила  – все еще не верилось, что она это серьезно – и только спросила, куда она меня везет. Она помолчала и ответила: «В церковь, надо тебя исправить».

Само крещение я помню смутно. Все происходило в маленькой церквушке, возле которой бегали блохастые грязные котята. Бородатый священник смотрел на меня с какой-то брезгливой жалостью и даже с презрением: такая юная, а уже сатанистка, паршивая овца, отбившая от стада. Тетя объясняла мне, что делать – как дикарке. Я слушалась, мне было все равно. Из  церкви я вышла как одурманенная, с мокрой головой и с медным дешевым крестиком на цепочке. Тетя Марина сказала, что купила его для меня – и я должна её благодарить. А еще нужно извиниться перед Генкой – ее милый мальчик до сих пор переживает, и как я вообще могла так поступить...

Тут что-то как будто взорвалось в небе, и началась гроза. И тетя Марина, всегда сдержанная и рациональная, вдруг не выдержала и сорвалась на крик. Она грубо схватила меня за локоть и заорала визгливым голосом, что я дрянь и дешевая блядь, что таких, как я, нужно сдавать в приходскую школу, чтобы с нас там драли по три шкуры, как с сидоровых коз, и наставляли на путь истинный, а иначе из нас вырастают больные на голову преступницы и самоубийцы, что мы – сучьи дети, вонючие отбросы, портим жизнь другим, высасываем все соки, что у нас нет ничего святого, что моя мать – глупая, слепая курица, но уж она-то, тетя Марина, понимает, что к чему и видит насквозь мои бесовские козни!.. Тетя кричала все громче, она была красная, как переспелая помидорина, тушь ее потекла, помада размазалась по лицу, зубы скрипели – и тут, не знаю, почему (наверное, из-за шока) мне показалось, что в нее вселился настоящий демон, и сейчас она, как паучиха, начнет перебирать конечностями, выкручивать суставы и поворачивать голову вокруг своей оси. А потом попросту наброситься на меня и сожрет!

Грянул гром – и я отпихнула ее, что было сил, сорвалась с места и побежала. Я бежала, куда глаза глядят, задыхаясь и не оглядываясь, по пузырящимся лужам под сизыми тучами, спотыкалась, месила грязь, и снова бежала, сломя голову. Долго, пока могла…Когда я наконец упала, ливень уже закончился. Я с трудом перевернулась на спину и посмотрела вверх – и увидела радугу, такую яркую и реальную, что она казалась сделанной из прозрачного стекла и мармелада. Из того самого дурацкого мармелада и дешевого, фальшивого стекла…