комплексы 2

Родившись в пятидесятые, Вова с детства привык какать среди труб горячего и холодного водоснабжения. Унитазы в коммуналках привычно ютились в неприглядных местах около извивов  и переплетений ржавых стояков и отводов самых разнообразных  диаметров.  Одни были горячими, другие вечно мокрыми от конденсата. С заскорузлыми кранами, со снятыми маховичками, «чтоб не крутил тот, кому не надо». Из этих медных штуковин беспрестанно капало в подставленные  консервные банки, в которых гасили окурки любители опростаться с папироской. В коммунальных уборных всегда была своя особая атмосфера и свой аромат.   Сосед Янчук страдал запорами, сидел выдавливая из себя «отработку» по полчаса, но редко в какой день. Если получалось, то перед гордым выходом наружу он щедро опрыскивал кафель стен и пола одеколоном «Гвардейский». 

Маленький тогда Вова не понимал, почему мама не пускает его пописать сразу после дяди Янчука.  Потом сосед дедушка Некрасов заболел туберкулезом.  И Вова, который твердо считал себя уже большим, снова должен был справлять нужду в сопровождении мамы, которая следила, чтобы он ничего не касался в этом тесном мирке под тусклой лампой без абажура.  А так хотелось потрогать белую полированную ручку на металлической цепочке сложного плетения. Толкнуть ее, чтобы она качалась, дернуть за нее, чтобы  «сезам» в осклизлом бачке с урчанием открылся смывая бурным потоком наложенные руины куда-то вниз.   Вова мечтал, когда вырастет, носить на такой цепочке карманные часы, как угрюмая старуха из дальней комнаты Елена Клементьевна.    

…

Попадая в солидные квартиры Вова, который вырос и уже работал, заходя в сортир всегда испытывал ностальгию и легкое разочарование.  А спустит ли за ним унитаз?  Ведь не проверишь, он весь из себя как автомобиль, все сверкает, все закрыто. Ничего не спрячешь под крышкой бачка, как прятал сосед дядя Боря свою дежурную бутылку водки.   Из загадочного заведения туалет превратился в заурядную бездушную комнатку, выхолостившую процесс от творческого до обыденного, скоротечного, эгоистичного «акта дефекации».  Жизнь, по мнению Вовы, вообще много потеряла от канцелярита.  Все стало сухим и безличным.  Перестрелка с милиционерами  стала  называться «огневым контактом».  Свадьба с какой-нибудь чмарой – «записью акта гражданского состояния». Сколько не вдумывался Вова в высокую поэтику  торжественного выражения «запись Акта от такого-то числа»,  так и не мог ее понять. 

 Самолеты раньше трагически разбивались, а теперь – «воздушное  судно производило столкновение с землей» или «совершало жесткую посадку». Удаление зуба – «проведение экстракции». А  арестовать асоциального члена общества – «подвергнуть аресту», оштрафовать его же  – «подвергнуть штрафу».  Выкинуть безбилетника из коммунального транспорта – «удалить».  Как зуб.  Щипцами, которые уже ныне не щипцы, а тот же экстрактор.

Вообразить процесс невозможно – «не имеющий проездных документов подвергается штрафу и удаляется из подвижного состава».  Блеск!  Кто-нибудь видел воочию это? – негодовал Вова.  Всю сопровождающую действо ругань и свару? А подвижной состав? Существует неподвижной состав?  Из него не удаляют граждан, не имеющих  проездных документов? Тронулся- вылазь? Беги рядом?  Стоим – сиди?

Профессия Вовы, в которую он вкладывал душу и которая его порой неплохо кормила, имела свои профессиональные секреты, следуя которым наш герой всегда   начинал рабочую смену или, если угодно -  сессию, именно с  этого помещения, с которым у него были связаны детские воспоминания и которое тогда называлось уборной, а ныне благодаря вездесущему новоязу потеряло свою индивидуальность и превратилось в безликий санитарный узел.  Такой же непонятный как и запись Акта.  Но с чисто профессиональной точки зрения  упомянутый санузел,  в домах что победнее, был закручен теснее гордиевого  и к его названию присовокуплялось прилагательное – совмещенный. И такая особенность узлов подсказывала  Вове всегда начинать работу именно  с них.  Времени у него обычно было не очень много, скорее в обрез, но первым пунктом осмотра всегда стояла уборная.  Ее мрачная  аура, загадочность и особенность, обусловленная давно установившимся человеческим правилом всегда находиться в этой келье  соло, предаваясь не очень богатым, но всегда интимным развлечениям и предопределило второе назначение помещения -  в ней прятали самое дорогое.  Дядя Боря - заначеную бутылку с папиросами и спичками. Янчук – пульвелизатор с резиновой грушей. Елена Клементьевна – тряпочку для вытирания после дедушки Некрасова обоссанного стульчака. Именно воспоминания  теперь помогали Вове в его нелегком призвании – обчищать чужие квартиры.  В современном доме трубы чудесным образом мироточили гораздо меньше, арматура стала понадежнее и архитекторы смогли убрать все неприглядные гигиенические подробности квартиры в виде стояков позади унитаза в некую  имитацию  маленького шифоньера.  Шкаф из прессованных опилок обеспечивающий доступ обычно пьяному и оттого неловкому сантехнику к  пронизывающим насквозь всю структуру здания трубам жизнеобеспечения,  казался жильцам оплотом надежности, как банк Лионский кредит.  Отчего,  после недолгих размышлений, (не доверяя и надо заметить - абсолютно справедливо, особенно в том случае, если  их доходы были нетрудовыми, финансовым институтам якобы рабоче-крестьянской власти), граждане прятали свои капиталы именно в них.  Вова, становясь посетителем новой квартирки заходил в «филиал Сберкассы» и  наметанным глазом определял по потертостям и засаленностям на дверце из ДСП   сколь часто хозяева лазают в темное чрево шкафа успокоить и согреть себя тем, что жизнь не так уж и плоха, что на черный день отложено,  что сегодня в заветный целлофановый пакет отслюнявлено еще чуть – чуть и теперь у меня  стало столько-то и столько-то  красненьких (или желтеньких) и это означает, что завтра я проснусь без мрачных и навязчивых мыслей  о том, где бы подхалтурить и как бы поменьше тратиться на еду.

Можно было, конечно, сразу и пойти на кухню – вентиляционная решетка тоже могла быть входом в банковскую ячейку, но туда надо было с чего-то лезть, что-то городить повыше, поэтому при отсутствии стремянки поблизости и присутствии черной грязи на самой решетке Вова не утруждал себя балансированию на табуретке, поставленной на пододвинутый стол и пачканию рук.

Уборные приносили вполне достаточный доход, риск быть схваченным за шиворот разумеется был, но Вова плохо себе представлял тех, кто прятал деньги переписывая номера изъятых из обращения купюр. Ничего другого брать Вова себе не позволял, понимая, что обнаружь  у него  дензнаки в случае провала, никто не докажет, чьи они.  Если только государевым людям не сунут под нос  те самые переписанные  номера.  Поскольку Вова ходил, как все трудящиеся, на работу в какую-то снабженческую артель «напрасный труд» или «не бей лежачего» и что-то смешное там все же зарабатывал, то поймать его можно было только на месте преступления.   

Но это было, как говорят немцы -  аусгешлоссен.  Вова был умен. На экскурсии выходил по настроению, когда серая обыденность начинала отуплять, заставляя его искать волнительного сердцебиения и жажды куража, а не непонятного драйва и трилла. А это бывало не каждый месяц.

Вспоминая пасторальные картинки детства он по наитию вечерком ехал в какой-нибудь старый район города, где бывал раньше.  Находил приличный дом и после недолгой возни с замком входил в квартиру с темными окнами.   Пошарив по сантехшифоньеру, обнаружив сверток, потрошил его и забирал по обстоятельствам – но никогда все.  Оставшееся закладывал обратно.  И тихо уходил.  Вспоминая с легкой грустью и благодарностью уроки соседей по коммуналке…  " Где они сейчас? Наверное, смотрят на меня с неба с доброй улыбкой и хлопают себя по ляжкам  - ну ты и засранец, Вова! "