Добрые новогодние самаритяне

Чтите ли вы христианские заповеди , как их чту я? Особенно близка мне одна - " помоги ближнему своему..." Я ее уважаю с самых юных лет...

Шёл я с другом Мишкой по тёмному, занесенному декабрьским снегом, парку. Какому-то. Темно, сыро, пронзительно-ветрено, а в душе с тихим чмоканьем цветы тепла распускаются. Это мы с праздника какого-то шли куда-то.

Нет, праздник был правильный. Новогодний. В Филармонии. Там наш хор выступал. Афиши по всему городу были расклеены – «Хор мальчиков. И. Бунчиков». То есть все верно – хор мальчиков, а художественный руководитель Игорь Бунчиков. Чего смешного-то. Однако ржали и именовали нас именно «хором  мальчиков и бунчиков».

Мы с Мишкой из мальчиков давненько выросли, поэтому там работали бунчиками. В оркестре лабали.

А шли поздновато так – почти в полночь – тоже с праздника. Из ресторана. Где повышали настроением горожанам тоже посредством грохота на музыкальных инструментах. И шли мы уже несколько устало. Но твердо. Почти не заплетаясь ослабелыми ногами в противном снеге.

И видим – на самом краюшке лавочки, во тьме, облепленный листьями, очень одиноко сидит мужик какой-то, покачиваясь и опасно кренясь под порывами ледяного ветра.

И такой он весь бесприютный, позаброшенный – аж сердце защемило. Головёнка опущена, ручки меж коленок зажал, а в ручках держит матерчатую сумочку, тоже качающуюся, с явно знакомо цилиндрическим предметом внутри.

Завидя нас, мужик попытался ожить, зашевелился слабо. И ручку, ручку одну к нам по направлению так тянет, так моляще прям. Будто мы его последняя надежда в этом мире.

Ну, мы, конечно, притормозили из христианских побуждений, а мужик попытался нам что-то вымолвить, вяло-неопределённо покачивая рукой и произнося примерно вот такой осенний монолог: «Ааааа…ыыууууу. Нуууу….эээээ…».

Мишка, большой любитель пообщаться всегда и со всеми, вопрошает: «Чего, мужик, хочешь чего-то, что ли?».

Тот неожиданно бодро, очень отчётливо и быстро произносит: «Да!».

И потрясывает сумочкой мелко. 
Мишка гораздо заинтересованнее расширяет диалог, и в ответ на протянутую сумку, сопровождаемую философскими звуками ночи: «Уууу…аааат… нууууу…эх…» уточняет: «Помочь чем надо, может?». 

Мужик стал явно оживать и совсем ясно каркнул, мелко кивая головой: «Да!». 
В сумке обнаружилась целая бутылка 33 портвейна. Миха, догадливый и душевный, в ответ на привычную уже сумеречную песнь: «Нууу…дыыыых… зааа…муууууб…» понимающе-весело бросает: «Бутылку, что ли, открыть?».

На глазах выныривающий из беспросветной тьмы мужик прозрачным голосом важно звякнул: «Да!». Других слов, видимо, у него произносить пока не получалось.

Миха привычно, левым клыком скусил пробку, ловко выплюнул её в стоявшую рядом урну, всунул бутылку в посиневшие, практически не сгибающие пальцы одинокого путника ночи и мы пошли себе дальше.

Но вослед нашим спинам заструилась, забилась возмущённая, волнительная, требовательная песнь заброшенной души: «Эххххх…тыыыышшшш…даааахххх… вымжжжж…уйййй…ааааа…».

Мы остановились, вернулись, и Мишка, главный переговорщик, ласково вопросил: «Ну чего ещё, мужик? Теперь выпить надо с тобой, что ли?».

На что брошенная душа, гордо распрямив тщедушное тельце, торжественно произнесла традиционное: «ДА!!!».

Ну чего, мы выпили. Мужика до дома – совершенно счастливого – довели. Он рядом, за парком проживал. С котом.

А мы потом ещё с мичманами пили. Прямо на их минном тральщике, который в Уткиной заводи стоял. Как мы туда попали – чёрт его знает…

Тоже наверно, их христианских чувств помощи ближнему.