Осенняя элегия
Темная безлюдная остановка.
Он устало опустился на скамью. Желтый узорчатый лист, спорхнув, игриво прилег на его колени. Взял в руку, задумчиво разглядывая – осень кленовым листом напомнила о себе, наполняя душу светлой грустью.
“Унылая пора, очей очарованье.”
Унылая… почему?
Подошел троллейбус, поспешил к нему, и уже на входе услышал:
– Машина следует в парк.
Вернулся на скамейку. Похоже, застрял, а все из-за того, что задержался на работе.
– Не дождешься теперь троллейбуса, в это время все едут в парк, – продолжил его мысли тихий женский голос.
Или это шелест спадающей листвы?
Повернул голову, на краешке скамьи сидела женщина. В вечерних сумерках едва обозначился нечеткий ее силуэт, а ведь секунду назад ее не было – не иначе опустилась с падающими листьями. Она обращалась не к нему, а как бы в пространство – к стылой зябкости осени:
– Даже троллейбусы торопятся домой.
Он панически боялся уличных знакомств, особенно, когда инициатива исходила от женщин, впрочем, сам активности никогда не проявлял, почему таких знакомств у него, собственно, и не было.
– А мне торопиться некуда – дома никто не ждет, кроме кошки.
Промолчал, а ведь и у него та же картина – дома никто не ждал.
– Вы, по-видимому, с работы, а я уже год как не работаю, тридцать лет проработала на одном месте, не нужна стала, – решилась обратиться к нему женщина, надеясь разговорить.
Захотелось ответить резкостью, да что-то удержало, какой-то безысходностью веяло от ее голоса, от бесплотной фигуры.
Подъехал троллейбус, оба вскочили, он пропустил ее вперед – напрасно.
– В депо! – в голосе незнакомки почему-то не прозвучало недовольство.
Возвратились к скамейке.
– Еду от внучки, – не выдержала она молчания, – выросла уже, не очень жалует, не нужна ей, оживает лишь, когда принесу что-нибудь вкусненькое или деньжат подкину.
Подъехавший троллейбус прервал ее, поднялись со скамейки, но высмотрев на переднем стекле табличку: “В ДЕПО”, вновь сели.
– У вас есть внуки?
Не ответить было невозможно:
– Есть, живут с дочкой в другом городе, в другой стране. Зовут к себе, пожил у них, не смог прижиться.
Она невольно вовлекала его в разговор, хотя их беседа больше была похожа на монолог. Он односложно отвечал, но уже не без интереса поглядывал на вынужденную собеседницу.
Стала рассказывать о себе, что не замужем, что муж поменял ее на более молодую, что дочка тоже в разводе.
Не прерывал ее. Понимал – ей необходимо выговориться.
Она еще что-то говорила о дочке, важности ее работы, о внучке, которая чем только не занимается: и танцами, и музыкой, и живописью.
Троллейбусы, вереницей направлялись в парк, некоторые даже не останавливались, когда же, наконец, подошел их троллейбус, оба почувствовали чуть ли не досаду.
Галантно пропустил ее вперед, помог войти. Она села у окна, оставив свободным место рядом. Он замешкался, место заняли, устроился напротив. Общение стало невозможным. Зато получил возможность рассмотреть ее, и остался доволен – не расплылась еще, стройная, миловидная, чем-то напоминала покойную жену, но помоложе.
”Давно не был на кладбище”, – почему-то подумал. Устыдился, точно стал уже на путь измены.
Они украдкой обменивались взглядами – взгляд-вопрос, взгляд-ответ, чем не разговор?
– Почему одна? – спрашивали его глаза, – ведь не стара еще, привлекательна, а взгляд подраненной лани.
– Отчего один? Где жена? Ухожен, хорошо одет, но не скрыть – дома никто не ждет.
Грустные ее глаза струили мягкий свет. Заглядевшись в них, почему-то подумал о своем доме, где его ждал ужин, который предстояло еще приготовить, кресло у телевизора, в котором по обыкновению задремлет, чтобы, проснувшись среди ночи, перебраться в стылую постель. Сидевшая напротив женщина отвлекала его от привычного, обыденного, навевала иной ход мысли…
Его остановка. Встал, поднялась и она. Ужели живут рядом? Хорошо бы.
Вышел первым, дождался ее, помог выйти – легкая, почти невесомая. Слова благодарности, неловкая смущенная улыбка, опущенные ресницы. Похоже, ей не по себе, она уже корила себя за несвойственную ей навязчивость.
Подняла глаза, в них теплилась еще надежда:
– Доброго вам вечера.
Ответить не успел.
Развернулась, пошла неторопливо, ожидая, что остановит.
Он глядел вслед колеблющемуся ее стану, борясь с собой, да так и не решился. Нашел себе оправдание. Как к ней обратиться? Ведь они так и не познакомились.
Она уходила, оставив его один на один с одиночеством, унося свое.
Осень зашумела дождем в деревьях, стекая струйками слез, ей было невдомек, она не понимала людей, так легко теряющих...
Ночью к нему пришла жена, укоризненный взгляд:
– Какой же ты! Даже не представляешь, насколько мне стало бы легче, если б я знала, что ты не так одинок, что за тобой есть, кому присмотреть, ну, что тебе стоило?
– Не знаю, не готов, зачем мне это? Да что теперь говорить – я и имени-то ее не знаю.
– Узнаешь, коли захочешь!
Стала прозрачной, зыбкой, растаяла в ночи…
Проснулся окончательно, до боли в сердце ощущая свою одинокость. Отправился на кухню, принял лекарство.
Увы, нет лекарств от одиночества. Сел у окна, безуспешно сопротивляясь заполонившему сердце сплину – вчерашняя встреча выбила его из колеи, нарушила размеренный ход жизни неоправданными надеждами, ненужными переживаниями…
За окном осень умывалась дождем, прихорашивалась в ожидании скорого рассвета. Впереди ее ждало много дел: следовало унять дожди, очистить прозрачностью воздух, подобрать краски, подмешать в них багрянец, выпустить на волю ветра – конец октября, а деревья еще полны листвы…