Абрикос

Архилоху, границы жизни которого определяют лишь приблизительно, по упоминанию солнечного затмения: 6 апреля то ли 711, то ли 648 года до нашей эры

"…Пусть теперь кругом засады – твердо стой, не трепещи.  
Победишь – своей победы напоказ не выставляй, 
Победят – не огорчайся, запершись в дому, не плачь. 
В меру радуйся в удаче, в меру в бедствиях горюй. 
Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт."
(перевод В.Вересаева)

Цвет абрикоса опадает в ночь 
от влажного дыхания тумана, 
и напоён апрель благоуханьем, 
когда прольётся лепестковый дождь. 

У косточковых сложная судьба. 
То от земли исходит тёплый пар, то 
седой Борей надует щёки ― ба! ― 
и сад в снегу последним утром марта, 
и ржавь пожрёт соцветия: прощай, 
надежда на завидный урожай. 

Но всё-таки ― возьми хоть прошлый год ― 
цвет выживет и плод подарит спелый. 

Смотри: 
под абрикос выходит кот 
во тьме ночной: как из фарфора сделан, 
лоснящийся от морды до хвоста, 
молочно-белый, призрачный. 
Привстав 
на задних лапах, он передней тянет 
и клонит ветку, утыкаясь носом 
в такой же белый морок абрикоса ― 
и замирает, пряным духом пьяный, 
дрожа от наслаждения. 

Скажи мне: 
ты ловишь ритм, который правит жизнью, 
его размер? У ямба ― выдох-вдох. 

Взамен длиннот античности тягучей 
однажды ямб запишет Архилох, 
поэт и воин. 
Если выпал случай 
оставить меч, 
вощечку и стило 
предпочитая, 
сядь, молчи и слушай, 
о чём поёт под ветром сад цветущий. 

Praecoqua ― ранний, первых среди всех. 
Пусть Архилох не ценит щит, доспех ― 
в стихах полемизируя с Гомером ― 
царапая стилом по воску церы, 
он лирик и любовник. Страстный. Цельный. 
Пусть бог его скорей Арес, чем Зевс, 
он ― весь желанье, жажда жизни ― весь. 
Пускай не сохранились даже даты 
рождения и смерти: был солдатом ― 
и описал затмение в стихах. 
Любил. 
И победил и боль, и страх. 
Да, смертный час его мечом отмечен, 
но с нами дар его бессмертной речи ― 
он столь трагичен, 
сколь и человечен ― 
сердечный ритм совпадает с ямбом: 
и вечен жар, и цвет неувядаем. 

Вдохни. 
Забудь про смерть. 
Побудь с поэтом ― 
и словно двадцати семи веков 
и не прошло, сменяя над планетой 
колючий снег мельканьем лепестков. 

Семь тысяч лет назад у Ферганы 
цвели сады неведомой страны, 
а абрикос их видит как воочию, 
от косточек на благодатной почве 
до нежных зарумянившихся щёк. 

…Вот шмель голодный ворошит цветок, 
упавший целиком: 
подай мне мёд! 
На спину опрокинется, но пьёт 
из нежной чаши сладость молодую, 
и лишь потом, журча и негодуя, 
встряхнется и продолжит свой полёт. 

Всё ― лирика. 
Шмелю или коту 
и Архилоху сквозь тысячелетья 
о вечном шепчет абрикос: о свете 
и лепестках, летящих в темноту. 
Об этой нашей общей жажде жизни ― 
животных, насекомых и растений. 
Растает мякоть, спелым соком брызнув, 
удобрит почву под дождём осенним, 
но не остановить круговорот. 
Пусть смерть молчит, 
где даже шмель ― поёт. 

Мир изменился, пишет Архилох, 
на воске оставляя отпечатки. 
Усталость пряча в сменной маске, 
бог 
рукой в стерильной латексной перчатке 
поправив стиль, ни слова не сотрёт. 

Кот ветку гнёт. 

Шмель промышляет мёд.

И Архилох, сквозь бездну: 
зная меру 
и в радости, и в горе, твёрдо веруй ― 
смешон и жалок страх наш, потому 
не плачь о мире, запершись в дому.

Погибели стремятся к торжеству, 
и мир кричит о войнах и ковиде. 
Проходит жизнь, 
а ею не живут, 
цветы цветут ― 
а их никто не видит, 
и абрикос не поднести ко рту, 
в нём ― безотчётный привкус цианида. 

Когда беда со всех сторон стеной, 
не унывай, а уповай. Не ной ― 
и помни, как лелеял старец Ной 
единственное дерево в ковчеге, 
спасаемое волей человека 
от гнева черноморского потопа.

От ужаса во тьме не трепещи: 
зацвёл трофей, добытый Александром, 
царь-фрукт, урюк, сокровище Урарту, 
на скудных землях Пароса и Спарты, 
где Архилох в бою утратил щит. 
Кто звался по-арабски аль-биркук, 
тот видел мириады губ и рук, 
и сто недугов исцелял в Китае ― 
и возвращалась юность золотая. 

Цвети ― пускай грозится снег. 
Живи. 
Ничто не отлучает от любви ― 
гонения и голод, нагота, 
копьё и меч, отсутствие щита, 
опала, притеснения и скорби ― 
и никакие Силы и Начала. 

Возьми стило. 
Пиши. 
Стирай. И пробуй 
по новой, 
но не умножай печали. 

Седьмое: днесь 
летит благая весть, 
что будет Спас, 
и живы все родные: 
не только ты и я, 
сейчас и здесь, 
но те, кто ― образ, 
память, 
слово. 
Имя. 

Ликуя ― жизнь для радости дана ― 
возносит абрикос осанну цветом, 
от Ветхого до Нового Завета 
пронизывая светом времена. 

Благословенна пенная весна, 
и вновь плодами воссияет лето. 
Листвой, 
от стужи золотоволос, 
к зиме устелет землю абрикос, 
обрисовав приствольное кольцо. 

…Вот саженец, апрель, и мать с отцом ― 
и смех, 
и спор, 
мелькают руки, 
платье ― 
и время смолкой тянется во сне...

А ствол сейчас уже с меня в обхвате. 

...Июль томит на медленном огне 
тягучий и оранжевый закат: 
в нём солнце ― абрикосом. 
Совершенно 
недвижен воздух. Тают облака, 
как будто пенка солнечного джема. 

…Я грежу наяву: вот звук, с которым 
горячий плод, 
податливый как воск, 
к моим ногам роняет абрикос, 
взошедший средь руин античной хоры 
у бухты под названием Омега. 
И вечность Архилоху вторит эхом. 

Точит смолу сквозь трещины кора. 
Но дерево ― даритель, и стократ, 
делясь плодами, умножает силы. 
А если одряхлеет абрикос, 
то встанет новый рядом, в полный рост. 
И что с того, что старый после ― спилят? 

Тлен сладковат. 
А сладостен лишь плод, 
горячее дыхание рот в рот 
и туго набухающий живот. 
И жизнь передаётся через слово, 
раблезианство abricot fendu, 
тычинки, пестик, 
плоть и кровь твою ― 
и тьму, и холод побеждая снова. 

Плодоноси ― и щедро раздавай, 
дари любовь и говори слова, 
ни от кого наград или похвал 
не требуй, ни на что не притязая. 

Финал и смертным, и богам на зависть: 
цвет опадёт, но вызревает завязь.

Я собираю лепестки в горсти,
они ― начало и конец пути.

Пора идти ―
простясь 
и не прощаясь.