Здравствуй, мой повешенный я!

Здравствуй, мой повешенный я!
Я так и думал, что ты обоссышься.
Не скучно, наверно, висеть, звеня
струйкой по полу, расслабив мышцы.
Для того ты берёг отцовские галстуки?
(кстати, они действительно классные.)
Помнишь, как в том атласном оранжевом
он пугал стуком
нежданным
в дверь фанерную
и тебя, и мамку твою,
что боялась поднять глаза заплаканно-красные?
А иногда этот "пожар в джунглях" врывался в дом и вовсе без стука.

Сука.

"Хочешь, сынок, шоколадку?"
И дожёвывая "Бабаевского" плитку, сплёвывал в ванну.
А сам - вприсядку.
А ванна тебе - что пруд-корабль: борта - по глаза,
вода - по грудь...
Звёздочкой упавшей в дверном проёме - с мамкиной ресницы слеза,
когда тебе приходилось тонуть,
вылавливая отцовские плевки-"шоколадки".
А он - вприсядку.
Хорошо ему: и шоколада наелся, и сын - водолаз.
И не в первый раз. И не в последний раз.
А этот, красный, помнишь? Когда ты кричал: "Мне страшно! Мне больно! Не надо!!"
А он перегаром тугим баритонил: "Из колымского белого ада...",
подкидывая тебя в потолок так, что телом всем бился ты о белёную бетонную потолочную плиту и не было для тебя цвета страшнее белого.
И не было ничего ни героического, ни смелого,
когда через двенадцать лет, спустя месяц после своего пятнадцатилетия, этим же красным галстуком связав ему руки
и приподняв за ворот рубахи и пояс брюк, ты пытался в межкомнатной стене пробить его головой
дверь в мир иной,
в мир, в котором нет ни страха, ни боли, исступлённо повторяя после каждого "бам-м",
с трёх лет разученное, впорошенное в голову потолочной побелкой, Алешковское: "Только зря, говорю, гражданин надзиратель, рукавичкой меня по губам-М-м!"

Здравствуй, мой повешенный я.
Я так и думал, что ты обоссышься.

Иногда и не зазорно.