The Golden Age of Grotesque

Молодой д’Артаньян, как известно, заявился в Париж из Люпьяка верхом на коне, с пятнадцатью экю в кармане. Конь же въехал в Москву из Краснодара, использовав для этой цели плацкартный вагон.

Имеется в виду вовсе не конь гасконца, но Конь с большой буквы, молодой краснодарский журналист с непарнокопытным прозвищем, главный герой книги Льва Рыжкова «Самая пьяная газета в мире». С д’Артаньяном его роднит не столько лошадиная тематика, сколько жизнерадостность, азарт, вера в себя, готовность к свершениям и жажда подвигов.

Провинциал завоёвывает столицу, неисчерпаемая и вечная тема. Можно также сказать, что перед нами классический роман воспитания, Bildungsroman, история духовного и социального становления главного героя.

Итак, воспитание и завоевание. Если д’Артаньян встречает трёх мушкетёров, то наследник его, деятельный краснодарский шевалье, погружается — лучше сказать, вливается — в трудовые будни газетной редакции, состоящей из буйных алкоголиков. (Газета, что характерно, носит название «Творческая интеллигенция».)

Беззаветный трудовой алкоголизм, вдумчиво и компетентно описанный, не является, всё же, главной темой повествования. Он — психоделический фон, на котором время и персоналии сверкают — лучше сказать, переливаются — всеми своими несносностью и неповторимостью.

Сегодня много пишут о девяностых, восьмидесятых, семидесятых и так далее вглубь веков. Иногда это даже набивает оскомину. Нольнольные, удивительно, практически не вспоминаются. А ведь начало века имело свою, неповторимую специфику, которая великолепно показана в книге сквозь, так сказать, призму вечно полного стакана.

Нельзя было без головокружения перевести дух на переходе между старым и новым мрачными временами, учитывая стремительность, с которой они сменили друг друга. Нельзя было сделать это, не веселясь, — даже когда веселье оказывалось гибельным, или просто поводов для него не хватало. Весёлость и головокружительность уникального фрагмента эпохи — вот о чём она, летопись под названием «Самая пьяная...».

Нольнольные, странное мгновение перехода, добродушного нетрезвого безвременья. Типажи, прошедшие (или непрошедшие) тогда своё становление, обречены и дальше быть странными, как бы зависшими в экзистенции. Молодёжь нольнольных, теперь уже не молодёжь, всё так же убеждённо бестолкова.

Остановись, мгновенье, ты прекрасно. Ну, может, и не очень прекрасно, но я тебя запечатлею. — И запечатлел.

«У нас была великая эпоха», — написал о своём детстве Эдуард Вениаминович Лимонов. «У нас была нелепая эпоха», — говорит Лев Валерьевич Рыжков о временах своего становления. Делает он это без брезгливости, без ностальгии, по факту запечатления вдумчиво и любовно. Каковы бы ни были времена, художник найдёт в них неповторимое, а значит, драгоценное.

Шедевр — а я считаю эту книгу безусловным шедевром — на то и шедевр, что из-за стола поднимаешься всё ещё чуточку голодный. Можно запросто делать второй том. Можно написать и про двадцать, и про десять лет спустя.

Эти персонажи напрашиваются на эпопею. Мы знали их, мы жили среди них; а то и до сих пор живём. Но не каждый автор сумеет так стремительно и легко смазать с этих персонажей краску будня, обнажив их могучую архетипичность.

Уже один только «савеловский тигр» — вечный типаж, как Гамлет, брат Карамазов или граф де ла Фер. Я знал точь-в-точь такого, читая о злоключениях тигра, я представлял того, другого, лицо. И главный редактор газеты Кукурьев, подвижник алкоголизма, его я тоже знал, неважно, что под другой фамилией. Я даже сотрудника Гыргылхыра опознал чётко, хотя за всё повествование он не сказал и слова. Присутствует в повествовании и лично Мерилин Мэнсон. За него не скажу, знаком не был. Но именно его в те годы слушал.

We’re the low Art Gloominati,And we aim to depressThe scabaret sacrilegendsThis is the Golden Age of Grotesque...

Отличный, кстати, эпиграф к роману.

Многочисленные и эпизодические персонажи: восточные люди, свирепые бабки, ларёчники, налётчики, словопацаны — живы и жизненны, мастерски выписанные одним-двумя ударами кисти, лаконичным и выверенным языком.

Диалоги блистательны, особенно в контексте. «Твой жених говорит бре-ке-ке! — Говорил и будет говорить».

Максимум выразительности при минимуме средств — аксиома подлинного искусства. Юмор груб, разителен и наповален. Другого в такой истории быть не может. Если эпос допускает юмор, то юмор может быть только грубым. В «Бравом солдате Швейке» ещё грубее всё.

Сюжет правильно закручен, лих и разухабист, но не отвлекает от атмосферы. Её воссоздание, в случае литературного произведения правильно сказать, сотворение, — всё-таки важнее сюжета.

Нынешние времена (а значит, и типажи), конечно же, не в пример тревожнее и мрачнее. Тем более ценна такая книга, вполне себе солнечным зайчиком, а не сопящими в горле комьями воспоминаний. Хотелось бы наехать на что-нибудь в ней, для равновесия, но не получается.

Я читал её, ловил эти отблески недавних, но уже раритетных, времён, когда турникеты, камеры наблюдения и дроны-убийцы значили гораздо меньше, чем сегодня. И, должен сказать, я восторгался, иной раз прямо-таки по ляжкам себя хлопал, что такую достоверную, искромётную, свободную и раскованную книгу можно написать в наши дни.

Стакан, полный дурманящего зелья, рукопись, полная непринуждённости и жизнелюбия. Если её выход не станет большим культурным событиям, то роднулям, делающим засилье в литературе, двойные стыд и позор.


Читать отзыв на сайте

Лев Рыжков «Самая пьяная газета в мире

Ощущение некоторого дискомфорта от предстоящего комментирования чтения книги, с автором которой знаком; с другой стороны, — про ещё одну, в написании которой тот участвовал, я уже говорил.

Начало с казуса в поезде, где романтичный сон оборачивается мерзкой реальностью.

«Я всегда легко находил общий язык с идиотами».

Главный герой — начинающий краснодарский журналист и вероятный покоритель Москвы; краткая профессиональная биография будущего (но это не точно) мэтра и эпическая битва с загадочным бомжом на перроне.

«Пошли пить водку. Ты должен знать тут все шалманы. — Но я тут в первый раз... — Тем более должен! — Кукурьев повернулся ко мне, полыхнул взглядом. — Иначе ты — не журналист! — Но как же? — Интуицией, друг мой!».

Великие и ёмкие уроки мэтра: закуску на свои не покупать, своей выпивкой не делиться, но если с героями материала, то можно, и несчетно других мудростей — а главная реальная, — что войти в пьяный кошмар очень легко.

«Мы ехали через бесконечно долгое и унылое пространство, заставленное серыми, как поганые зубы, многоэтажками вдоль безликих, заметённых серым снегом улиц с чахлой растительностью».

Встреча двух кубанских одиночеств (земляк абсолютно проклят) и их похождения по утренней Москве — комедия, рождающая ощущение, что автор решил ограничиться одним днём жизни героя.

Весёлый и красочный непрекращающийся цирк, в который добавляются всё новые актёры, появление которых знаменуется выходками разной степени антиобщественности и постыдности, но главное, — дней у героя будет больше одного.

Собственно, сами падшие (и продолжающие падать) титаны самой пьяной газеты в мире (по хлёсткому определению метротётки).

«Джентльмены, по-моему, нас только что вздрючили...».

Первая служебная,задача и скупая печаль о судьбе земляка: «...уличили в засранстве и шьют вандализм».

Успеха в любви автор герою долго не уделял принципиально (но не всё так печально), но за то третьим утром к пьяным размышлениям о смысле журналистики добавляется детективный сюжет.

И чукотский персонаж есть, как ни удивительно, и полноценная любовная сюжетная линия.

Адаптация, романтика, зловещая тень деструктивного кубаноида и концерт Мэнсона.

Главному герою хочется сочувствовать, но не очень получается.

Жизнь не очень большого раздолбаистого коллектива с конкурирующими подразделениями приобретает эпический размах.

«Если бы мне довелось составлять рейтинг самых дерьмовых пробуждений, то сегодняшнее — возглавило бы список».

Вполне серьёзные мысли о жизни добавляют трагических ноток и есть ощущение, что ничем хорошим весёлый пьяный хоровод закончиться не может — насколько подсказывает опыт, — в лучшем случае милиция переставала быть плюшевой, а в худшем карнавал пресекался настоящей трагедией.

«Я был молод и даже не догадывался, как много писателей похожи на бомжей. Эту правду жизни мне ещё предстояло постичь».

Неужели вместо этого будет хэппи-энд, хотя автор любит своих незадачливых алкашей и почему бы нет, но это было бы слишком просто.

В меру счастливо и много эпилогов.

«Пока я бежал к помойке, надо мной, кажется, кружились стервятники. С длинными лысыми шеями».

Ну и итоговое взросление главного героя, конечно, безжалостное, как любое другое.

Искренне рад, что могу, не кривя душой, сказать: книга мне очень понравилась — балканы или кубаны в замёрзшей Москве, трагикомедия положений, да ещё и пересекающихся с отдельными собственными житейскими сюжетами (и полностью согласен с печальным выводом о том, что всё, чему научился в пьяной рабочей компании, в лучшем случае приходится переучивать трезвым). О Чукотке, впрочем, представления у него странноватые, но и только.

Чистосердечное спасибо автору за подарок.


Читать отзыв на Дзене