время шакалов (1/2)

08:17 / 04.04.2006

Кривозубая шестерня, освободившись на миг из объятий анкера Мьюджа, качнула стрелку на моей левой и украсила линию жизни еще одним шрамом.
Я смотрю на кровавые пятна, разбрызганные под козырьком подъезда... на перекошенные лица легавых, мечущихся возле палисадника с табельными наперевес... на замершие в нелепых позах тела с пустыми, как у манекенов, глазами. Заметил опера, метнувшегося в нашу сторону из-за желтого угла трансформаторной будки. От рукоятки «макарова» раскрошилось боковое стекло, за ним вдребезги разлетелся дождливый понедельник.
Необратимость — цена разворачивающегося безумия. Все, бля, приехали...

Ткач

Издалека слышно, как грохочет на тонких резиновых ободах тележка с баландой. Вслед за ней — резкий стук ключей по железным пластинам «кормушек» на камерных дверях.
Поднимаясь пролетами от цоколя с двумя рядами карцеров до пятого этажа, корпусной раздает по пути карточки личных дел инспекторам-контролерам. Заказанных на этап собирают поименно, подзывая к глазку на двери и сличая фотографии. Случается, кого-то не узнают, кто-то от стресса забывает, когда появился на свет, ну а впервые здесь очутившиеся и вовсе не могут взять в толк, зачем их стаскивают со шконок и волокут к мутному пластику смотрового отверстия — такие обычно деревенеют тут же и теряют голос, застывая от вопросов дежурного с разлинованной картонкой в руке. Ежедневная порция режимного психоза.
Корпусной остановился на верхнем отделении тюремного блока и, оттянув на глазке «язычок», заглянул внутрь восьмидесятой камеры. Увидел мельтешащие головы в душной переполненной маломестке: четверо спят, пятеро на ногах. Девять мужиков на девяти метрах бетонного прямоугольника. Все как положено — начальная стадия лечения правосудием. Прильнув к глазку, дежурный прибавил голосу басистых нот: «Не закрывать обзор. Ткачев, с вещами».
Зеки присели на корточки и задрали подбородки на говорящее око легавого. С торца нижнего яруса на шконке откинулся край банного полотенца, показался бежевый козырек бейсболки:
— Я в курсе.
— Свериться нужно...
— Второй месяц сверяешь, начальник.
— Через пятнадцать минут, Ткач, — на место глаза вернулась черная лопатка «язычка».

Узкий коридор нижегородского централа. Муравейник тел переминается в ожидании переклички — сотни человек как предтечи обвинительных решений. Система работает без сбоя: сколько доставят в суд — столько назначат виновных.
Начался отсев толпы на этап. Ткач стоит, облокотившись на стенд с иезуитскими лозунгами правозащитных фондов. Стоит в одиночестве. Ткача знают все, вернее, все знают, кто его сюда упрятал.
Через решетчатое окно в торце коридора видно, как зеков утрамбовывают по глухим отделениям «воронков». Серые фургоны который год ставят рекорды вместимости — на любой ропот старший конвоя неизменно реагирует щелчком карабина на стопорном кольце «кавказца», беснующегося в дальнем углу контрольного шлюза.
За фургонами автозаков мелькнул значок фордовского «Фокуса» из розыскного бюро: спецэтап. Два опера вылезли из машины и направились в сторону дежурного смены, синхронно размахивая на ходу наручниками и бланком судебного запроса. Ткач привычно уселся сзади. Затяжной щелчок браслета; минута — и ты по другую сторону четырехметрового забора.
Мусор с водительского сиденья обернулся на светофоре, свернул какую-то бумажку и засунул ее в нагрудный карман Ткача. Вслед напарник, веселясь, играючи заехал Ткачу в подбородок:
— Как сидится, Вован?
Ткач промолчал. Уставился в окно, провожая взглядом ускользающие за спину перекрестки.
— Ты еб*льник-то не вороти, а слушай сюда. Маллер очухался на днях. Выкарабкался из комы, х*ятина. Дал показания на выезде: шипел из своих проводов и про тебя, естественно, вспомнил. Бл*дь, они скоро на кладбищах допрашивать начнут, прямо со свечами и пентаграммой. Короче, сегодня твой выход. Спляшешь как здесь написано — получишь трояк за Корейца и уходишь краями с централа. Ал-л-ле, хоть слово от себя ввернешь, я лично отнесу тебя в тридцать первую хату, понял? Там тебе живо очко раскидают на десятку и туза. Ты ведь Ткач? Тка-а-ач, бл*дь, а не ткачиха...
Опера заржали. Их смех напоминал лай гиен.
Спустя четверть часа повернули к закрытому двору областного суда. Дальше — десять ступенек вниз до конвойного помещения в подвале справедливости.
Ткач размял затекшие от наручников запястья, достал из кармана куртки сложенный вчетверо лист и пробежался по заготовленному операми тексту свидетельского трепа. Бросил взгляд на круглый циферблат над столом группы конвоя — почти час до слушания.
 
Установили личность свидетеля. Ткач посмотрел из своей клетки на судью — тот, словно старый сом на безводье, по-рыбьи шевелил губами: «Что вам известно о перестрелке, произошедшей на улице Есенина четвертого апреля две тысячи шестого года?»
Ткач снова перевел взгляд на оперов, сидящих перед ним на скамье рука об руку, как первоклашки. Попытался вспомнить, кто из них увещевал по дороге — прямые углы стриженых затылков-близнецов выдавали напряженное ожидание показаний главного очевидца. Судья снова повторил вопрос. Секретарь оторвалась на миг от своих писулек и, улыбнувшись, замерла над протоколом. Ткач вынул листок — мелькнули строки спасительного вранья. Закрыл глаза — память тут же выдала все пункты поганого, никому не нужного прошлого.
Скомканный лист зашуршал, разворачиваясь, под скамьей.
— Меня должны были убить четвертого апреля. И убили бы, не будь пробки на Зеленском съезде...
Ткач начал говорить. Точнее, принялся нарезать воздух такими речами, что адвокат, обернувшись на миг, растерянно сгорбился над своим блокнотом и мелко затряс головой. Секретарь осторожно выводила буквы, упреждая каждую строчку взглядом на оторопевшего судью. Тот дерганным, нервным жестом остановил запись. Прокурор сделал вид, что ничего не заметил.
Ткач говорил, пока не споткнулся о предупреждающий треск деревянного молотка. Судья торопливо зачитал определение об отложении слушания. Прокурор продолжал пялиться куда-то за горизонт окна, уставленного горшками с пыльными отростками хамедореи.
Блеснули наручники в исполнительных руках конвоира.

Обратно — на этапном «воронке». По пути завернули в отдел: клацанье замка и хрипящее «пошел!» вслед каждому карабкающемуся по трем ступенькам автозака. Зеки наощупь рассаживались в тусклом свете автономки, мерцающей сквозь горошины защитного чехла. Размытые фигуры и голоса наполнили металлические отсеки с низкими лавками по борту. Сбоку шумно опустился Марыч — щипач, знакомый еще по первому сроку. Марыч рассмеялся, обнажив черный ряд убитых ангидридом зубов:
— Опять словились...
— Здорово. Че крепят-то?
— Да как обычно, тягаю...
— Сам исполняешь? — Ткач кивнул на его опухшие от м******а руки.
— Не, в паре давно. Моими культями только рюкзаки дергать...
Марыч уперся ногами в край лавки напротив. Закурил, поглядывая в сторону разбитой на ячейки двери. Там, на жестком пластике откидного стула, тряслась и шаркала каблуками по стыковочным сварным швам бесцветная девка из районной дежурки. Рядом бряцал «калашом» усатый напарник. На поворотах девица судорожно хваталась за его колено — усатый блаженствовал, тихо радуясь кривому маршруту «воронка». Марыч удивленно качнул головой:
— Бабы-то зачем в конвой прутся? Еб*нашки...
— Город посмотреть... 
Он приподнялся, крикнул через головы: «Начальница, тебя за что из колхоза-то выгнали?»
Конвоирша подалась вперед, пытаясь разглядеть говоруна. Щурясь в разлитую по отсеку автозака темноту, она вдруг затрещала, досадливо торопясь и проглатывая слова: «Кто курить-то разрешал, а? В шлюзе через веник выпрыгивать будете...»
Усатый рыцарь протянул руку к дубинке, черневшей на блоке аварийной связи. Ударил наотмашь по металлическим прутьям на двери. Зевнул, не прикрывая рта, и ударил еще раз.
— Ну вот, — обрадовался Марыч, — я же говорил — еб*нашки... Бля, быстрей бы допылить до тюряги...

Централ встретил этап тяжелым скрежетом ворот. Всего несколько шагов от сборочного дворика до тюремного блока. Впереди несколько часов в заплеванном отстойнике, пока карточка из личного дела не ляжет на стол начальника смены. Тот же дежурный, те же пролеты с панцирной сеткой под лестницей. Ткач выдохнул, пересекая третье отделение: тридцать первая камера — «пресс-хата» — оттуда не выбираются.
Контролер выбил ногой задвижки, утопающие в проеме восьмидесятой. Два звонких оборота ключа. Ткач вошел, удивившись странной пустоте. Вдруг, как в замедленной съемке, засек колыхание шторки на умывальнике. Тонкий жгут на шее. Мир вокруг стал липким и желтым...

ФСКН 

Маллер свернул вправо, нырнув под синий прямоугольник с потертой надписью «ул. Ямская», и поехал по встречной вдоль покосившихся рядов ветхого фонда. Остановился у почерневшей от безделья коммунальщиков двухэтажки. Через минуту из подъезда вышел Кореец, всплескивая на ходу руками и корча гримасы на изрытом угрями лице. Кореец скользнул на сиденье рядом и затараторил:
— Ткач был, стопудово... Его «мерин» засветился, когда Лилю гопили. Хочешь, наберу ей?
— Набрали уже. Тебя-то как выставили, еблан?
— Бля, да он работает в цвет, я сам в ах*е... Он же не меня одного! Десятерых отработал, все в кон... Сука, «чистый» отжал...
Маллер сжимал пальцы, оставляя влажные следы на оплетке руля. Кто-то с точностью лазерной наводки третью неделю накрывал его барыг.
— Сколько там было?
— Двести. Я даже размыть не успел. Ща торчки взвоют, вон, глянь, вьются уже, — рассмеялся Кореец, — чайки соловецкие...
— Весело тебе? — Маллер тронулся по обочине, развернулся, оставив за задним бампером свору «бегунков», только сейчас уяснивших, что Корейца реально гопнули и никакой движухи на Ямской не будет.
— Куда едем-то, а?
— В управу. Не трещи...

Шестиэтажная сталинка на площади Свободы. Проемами дверей разбит бесконечный управский коридор. Маллер без стука заглянул к начальнику отдела, выложил на стол дело оперативого учета о неизвестном, промышлявшем разбоями в Советском районе. В тонкой папке — объяснение Корейца и номер Ткачевского телефона в рапорте, оформленном со слов осведомителя под цветущим псевдонимом «Лиля». Не заглядывая в папку, начальник молча расставил автографы в служебных бланках. Выйдя из управы, Маллер направился к зданию областного суда. Через пару часов копия решения о прослушке легла на стол спецов из технического отдела. Вакуум разбавился щелчками входящих-исходящих.
День.
Второй.
Начался третий...
Царьков позвонил ему в половине первого ночи:
— Ткач нарисовался. Будет в восемь на Есенина у своего брата, квартиру пробили.
— Ясно, заглянем...
— Кто в группе-то?
— Ты и Непогодьев.
— Согласовывать будем?
— Примем сначала, там разберемся...
— Утром заеду, — зевнул Царьков, — готовь за сверхурочные...
— Героям графики не пишут...
Маллер повесил трубку. Перевел будильник на семь. Проснулся ровно за час до дыры в позвоночнике и черного хохота комы.

*Томас Мьюдж — инженер, первым использовавший свободный анкерный ход в механических часах.