правила рубки (1/2)

         «Я чувствовал, что ничего нельзя ни доказать, ни обосновать, ни прибавить, ни убавить, продолжая влачить существование, на которое я не напрашивался. Кругом было сплошь одно убожество, а не убожество – так маразматики. Особенно преуспевающие... Я напоминал себе человека, сидящего на маяке: подо мною бушующие волны, скалы, рифы, обломки погибших кораблей. Я мог предупредить об опасности, но был бессилен предотвратить катастрофу» ©

           /Г. Миллер, «Тропик Козерога»/

          
           Отстрелявшись с вышки по кабану, первым выстрелом пробив лопатку, вторым — попав в точку за ухом, тучный, низкорослый, приодетый по особому случаю в пятнистый походный бомбер и оттого — как втихую едко и верно заметил егерь —  похожий на закамуфлированную пивную кегу полковник полиции Павлов насилу спустился по отвесной, грубо-накрепко сколоченной лестнице, неуклюже втыкая подошвы охотничьих берцев на запорошенные скользкие проступи. Затем он не спеша, вразвалочку, направился в сторону площадки с прикормкой, где возле опрокинутого корыта, на рассыпавшихся по снегу пшеничных сухарях и янтарно-солнечных початках кукурузы дергался в агонии вепрь. Павлов на ходу скинул с плеча ремень рюкзака: достал, расчехлил туристский топор и взялся за проповедь о важности разделки туши на месте отстрела, уснащая монолог назиданием «не по ребрам надо рубить, а по кабаньему хребту», на что угрюмый, все повидавший за полвека службы егерь Илья Захарович презрительно кривил беззубый рот, идя чуть поодаль да проклиная новоявленных охотников-ловкачей, превративших угодья в стрелковый полигон. Добравшись до площадки, полковник присел над добычей, торцом стального топорища задрал губные складки затихшего зверя, из-под которых проглядывали небольшие нижние клыки: смотри-ка, Захарыч, подсвинок что ли... нет, пожалуй, двухлеточка...  но точно не прокис еще... так что мариновать неделю не придется — зычно радуясь, едва не причмокивая загурманил охотник.
           Захарыч помог оттащить кабана до помоста. Подле чернела щербатая, закованная в металлические обручи, колода для разруба. Вздернули тушу на лебедочный крюк. Павлов приступил к делу, неожиданно явив сноровку матерого обвальщика, орудуя топориком и ножом на зависть базарному мяснику. Часа не прошло, как все было кончено. Егерь пошагал к подлеску — там, в сосновой опушке, в кофрах спрятанного квадроцикла лежали ящики для перевозки мяса. Понуро бредя по целине, растворяясь в меланхоличных, обесцвеченных ноябрьских сумерках, он поминал стертое временем прошлое, когда охота борзо срывала с гостившего горожанина галстук и на пару-тройку дней заворачивала цивилизованного зверолова в шкуру первобытного, реликтового инстинкта. Захарычу грезились шустрые лисы на просеках; злые, моросящие утренние зори, утиная тяга и сухое, трескучее кряканье широконосок над шалашом; захлебывающийся от азарта лай спаниеля, положившего на крыло выводок глухарей, да ярые вопли загонщиков на волчьих облавах; ему мерещились петли медвежьих следов, распутав которые, ошалевший от адреналина охотник занимал убойное место за логовищем лесного барина...
           Всласть напотрошившемуся полковнику полиции Павлову чудились смазанные чесночным маслом, отдающие дымком гренки из чиабатты с паштетом под брусничным соусом... золотистые кусочки печени с лучком и бокал тягучего, терпкого, вязнущего на языке рубинового порто... острые кабаньи ребрышки... котлетки... крученое с базиликом и перцем сало на махоньком ломтике ржаного хлеба... да прилипающая к губам обледеневшая стопка...

•••

           В детстве она заслушивалась радиоспектаклями по детективам Кристи, сидя в импровизированной театральной ложе между облупленным кухонным подоконником и давно отжившим свой морозильный век, в самый драматичный миг жутко вздрагивающим холодильником. Лузгая из расписной деревянной плошки каленые, щедро посоленные уличной торговой белые семечки, в одной из передач о британских писательницах она вдруг услышала историю о том, что все свои дикие и сюжетно-немыслимые убийства Агата выдумала за опостылевшим до сблеву мытьем тарелок. Двадцать лет спустя сказни про девиации в романах именитого классика, вернее сказать, замшелый радиоэфир про их посудомоечные предпосылки, невольно пришел на ум капитану полиции Павловой, когда отчим принялся разгружать на кухне ящик с темно-розовой, ловко порубленной хищной плотью. При этом ранее полковник ничтоже сумняшеся, как змея — полинявший выползок, сбросил в прихожей камуфляж, контейнеры с бурыми подтеками, чехлы, берцы и куски изгвазданного брезента, по-мужицки немудрено полагая, что ради двух пудов дармовой дичи падчерица почтет за радость провести свой выходной возле раковины.
           Длинная стрелка сделала круг.
           Провожая отчима, Павлова дерганой, смахивающей на судорогу улыбкой ответила на прощальное «через неделю скрадом на лося схожу». Закрыла дверь. Чертыхаясь в голос, пробралась на кухню сквозь охотничью баррикаду в прихожей. Взбешенная нежданными мороками, присела за массивный круглый стол — на роскошной мраморной столешнице, в плену лотков и банок с разобранным на части кабаном, уже битый час безбожно расточал свой аромат пригубленный бокал «Биченто», выдыхаясь от кухонной жары, бесследно испаряя в потолок ноты вековых ирпинийских виноградников.
           Павлова выплеснула в раковину заигравшееся с кислородом вино и достала из шкафчика чистый бокал. Воткнула в кулер глянцево-черную бутылку с золотой, вьющейся вокруг червленого полумесяца лозой на этикетке. Обвела глазами заставленный потрохами стол и неприлично, жирно выругалась...

           Ее взгляды на жизнь, если называть жизнью то, чем занимались окружающие, сложились довольно причудливым образом: врожденная дислексия сдвинула точку обзора и, не имея возможности нарисовать картину мира с зашифрованного книжного листа, она, словно экзистенциальный синестет, или подобно слепому, вынужденному нащупывать реальность аномально острым слухом, заместила размытые буквы отточенным, минуциозным навыком наблюдателя. Год за годом разглядывая людей, следя за ними как за приматами в контактном зоопарке, она таки наловчилась вычислять подлинную суть человеческих душ, улавливая разницу между тем, что человек делает, и тем, что он проповедует. Беда в том, что применение этой формулы неизбежно оборачивается одиночеством или затяжной депрессией — познание сути вещей зачастую гарантирует не просветленность ума, а, скорее, постановку на профучет в ближайшей психушке, ну а кого-то откровение о человеческой природе и вовсе подвешивает на крест.
           Павловой выпало одиночество.
           Метки человеческой подлости она начала замечать едва ли не с ясельный поры, во времена, когда на притаившейся за новостройками заснеженной аллее они с матерью накатывали салазками ровные полоски следов: случалось, им навстречу попадался согбенный в дугу пожилой мужчина с невыносимо голубыми, пронизывающими конфуцианской ясностью глазами, что сияли на потрескавшемся от голода лице — мать преображалась враз и заискивающе лопотала «здравствуйте, дорогой Андрей Дмитриевич!», да заходилась угодливым лакейским хохотком, блаженно созерцая, как Андрей Дмитриевич поправляет гигантский, несуразный, вечно заваливающися набок помпон на шапчонке будущего капитана полиции Павловой. Но, как только вернувшийся с ночного дежурства отчим разваливался за столом на крохотной кухне, своим пузом вдвое сокращая ее унизительный брежневский метраж, мать мерзким голосом карги из сказок бралась за россказни про встречу на ивовой аллее с «этим подлым провокатором, изменником, ссыльным духовным отщепенцем»
           Для выводов обо всем на свете матери испокон хватало газетных заголовков — вместо извилин в ее черепной коробке потрескивал ретранслятор эпохи, щелчками меняя на календарях физиономии вождей: Ленин... Ванга... Горбачев... Кашпировский... Зюганов... Путин... Иисус. Промежутки между щелчками мать заполняла ритуальной очередью в мавзолей, гороскопами, статьями об оправдании Андрея Дмитриевича и таким же скоропостижным забвением оного, походами к гадалкам, исправно засунутым бюллетенем да накатившей на седьмом десятке истовой набожностью, под которой она разумела пасхальное уплетание куличей и загодя расставленные бутыли для крещенских вод. Отбивая по графику поклоны да впутывая Спасителя куда ни попадя, мать недавно заглянула к нотариусу и украдкой оставила без доли в квартире старшую сестру Павловой за то, что той приспичило врюхаться в азербайджанца и родить наследника с неправильной религиозной прошивкой.
           Бабка была из того же ряда: узнав, что Павлова — левша, старуха, будучи заслуженным педагогом, чей увешанный семейными портретами рабочий кабинет походил на альбом со снимками родни из эры земских школ, устраивала на каникулах пыточный трип, загоняя внучку на вымерзшую мертвую яблоню после очередной попытки отформатировать дитю полушария. При этом бабка не забывала отчихвостить Павлову бесьим выкормышем, ведь дипломированная училка, по воле божьей перекроившая красный партийный уголок в иконостас, отныне искренне полагала, что дислексия, леворукость и мастурбация являются поводом не только для порицания на комсомольском собрании, но и для срочного звонка экзорцисту.
           Изумляясь повадкам домашних, с годами Павлова не на шутку укоренилась в мысли, что кто-то явно перепутал бирки в роддоме — в своих страстях и принципах она не была похожа ни на кого из двух колен Макаровых-Лапиных: филистерская философия этих совокупившихся родов вызывала у нее смешанную с испугом оторопь. Она словно жила в племени каннибалов, которые пожирали друг друга, перед трапезой декламируя Декарта и Нагорную проповедь.
            Отчим же, насколько ей казалось до определенного момента, был прост и предсказуем как волнорез, и поражал скорее арсеналом бесцеремонных, по обыкновению присущих тупым деревенщинам замашек — из тех, что поначалу дико веселят амикашонской, вульгарной откровенностью, пока не осенит догадка, что манеры вечно подтрунивающего, садящегося ужинать с голым брюхом балагура — это всего лишь не выветрившийся в мегаполисе дурной дух лапотника, а не невинный шарм провинциала. Отдать должное, окопавшись в первую чеченскую на блокпосту, спустя месяц он невесть как выбрался из превратившегося в дуршлаг контрольного пункта и вернулся из лютой командировки с четырехконечным орденом, а затем, обнаружив недюжинную сноровку и пронырливость некрасовского Клима, за несколько лет перепрыгнул из патрульной роты при районной дежурке в состав регионального главка. Не меняя амплуа придворного шута при погонах, отчим умудрился встроиться в карьерную нишу на последнем этаже величественного, пыжащегося колоннами и гранеными эркерами здания в центре города. Примечательно — прозорливость Павловой в этот раз не сработала и отчим по-прежнему оставался в ее глазах не заморачивающимся ни по какому поводу разжиревшим коротышкой, по обычаю склонным принимать гостей в одних трусах, зевая и почесывая плешивый затылок. Но, окончив благодаря его покровительству академию и заполучив по его же протекции теплое кресло в управлении наркоконтроля, на третьем году службы она услышала от своего простодушного с виду родственничка такую просьбу, что хоть выхватывай табельный и вяжи на месте: как-то раз отчим привычно развязным, непринужденным тоном, будто речь шла про сбор жучков на картофельном поле, попросил Павлову не давать ходу поступившей от оперов прослушке звонков, и под любым предлогом придержать недельку-другую тонкую папку с распечатками цыганского трекота. Накрыв её руку ладонью, полковник внезапно сменил дурашливый лукавый взгляд на безжизненно-стеклянный взор и скупо добавил, что эта маленькая услуга осчастливит цыгана чартерным вылетом и возможностью кочевать со своим смуглявым выводком на другом континенте, а добропорядочная семья Павловых досрочно закроет вопрос с пенсионной кубышкой. И еще на новую дачу останется...
           Не каждый день узнаешь, что твой отчим кормится с наркотрафика. И уж тем более — не каждый день полковник полиции проклинает тебя за то, что не желаешь в этом участвовать.

           Павлова уволилась по-тихому. Так же по-тихому осела в бухгалтерии РУВД невдалеке от дома. Отчим давно сменил проклятия и гнев на дубоватые смешки, подшучивая над ее стойкой материальной аскезой и примирительно похлопывая падчерицу по плечу во время редких семейных посиделок, однако Павлова замечала, как в ответ на ее шипастый взгляд полковник косит в сторону свои мутные, словно плавающие в мыльном пузыре зрачки.
           Они пересекались все реже, а последний год не виделись вовсе, пока отчим не подкараулил Павлову, припарковавшись на стоянке возле районного, напоминавшего старую каркасную баню, отдела полиции, где она прилежно забивала цифры в бухгалтерские колонки. Не изменяя себе, лыбясь сквозь черную щель бокового окна и даже не потрудившись поздороваться, — будто и не было долгого разлада, — полковник сообщил, что есть разговор на пару минут и предложил прокатиться в чайный домик на набережной.
           Смастаченные в форме вееров, невесомые, просвечивающие напольные ширмы рассекали домик на три закутка с тремя до неприличия миниатюрными столами — ширмы в чайной были расставлены так, что льющийся со стен густой красный свет развлекал гостей сценками из театра прихлебывающих теней. За мастера здесь была начхавшая на условности скуластая рыжеволосая шельма с агатовым лабретом под губой — ее наглухо застегнутая на пуговицы-узелки маренговая рубашка бессовестно облегала грудь, что, впрочем, только помогало плюсовать в нагрузку к чаю нехилые ценники за китайские альбомы желаний из ажурной рисовой бумаги, за деревянные подвески с филигранно выточенным, подозрительно похожим на полковника Павлова богом веселья Хотэем, да за каменные брелоки с трехлапыми жабами.
           Рыжая, картинно семеня между ширмами с подносом, выгрузила на столик фарфоровую армию пиал и взялась было за церемонию с сакральными прогревами и обрядовыми проливами, но Павлов коротким, нетерпеливым жестом спровадил мастера, сам наполнил чашки и вперил в падчерицу взгляд. Падчерица, как и в прошлый разговор, вдруг увидела молниеносную, протеевскую метаморфозу и сверхъестественное перевоплощение отчима — перед ней сидел не толстяк с ухватками балаганного Петрушки, но сам себе на уме, пустивший вглубь земли могучие корни и выживший на чужих помещичьих дворах беглый мужик, что в отместку за свою лошаденку заглянет с вилами хоть к царю, хоть к барину.
           — Слушай, давай проясним один момент, а? — в лоб, без прелюдий начал отчим, — Паскудные дела люди творят по разным соображениям, так? Можно по идейным, например, но в управе принципиальных мерзавцев не сыскать. Там просто все, включая уборщицу, в курсе, что контора с утра до ночи прикрывает двуглавым гербом барыг, бегунков, оптовиков. Масштаб прикрытия от созвездий на погонах зависит, в аду ведь тоже иерархия. При таких обстоятельствах все захлебнутся в дерьме по итогу, и разница лишь в том, что можно сделать это, рискуя свободой и выгрызая свою долю, либо творя зло за зарплату, причем с теми же шансами вмиг лишиться всего, если кто-нибудь сдуру развяжет язык. Я выбрал первое. Хотел бы гадить человечеству за оклад, устроился бы в ЖЭК, понимаешь?
           — Резонно. Но к чему исповедь?
           — Съезжай ты со своего тараканьего угла... — отчим полез во внутренний карман пуховика, достал какую-то коробчонку и положил на стол, — Тебе ведь капитана дали на днях? Думала, не узнаю? Горжусь тобой... Очень. Не злись на меня...
           Павлова раскрыла дурацкую подарочную картонку. Внутри лежали ключи и, сложенная вчетверо, подписанная полковником дарственная на необъятные хоромы в минуте ходьбы от набережной.
           — Ты знаешь, сколько бухгалтер в районном отделе получает? Я в кредит живу. Тут на одни жировки придется вкалывать... — подумав немного, она убрала в сумочку ключи, — Ценю, что не заблуждаешься на свой счет. Удивил, правда. Но благодарить не буду. И в гости не зову...
           — Разбремся, — отчим хохотнул, вернув привычные ужимки, —  С голоду не помрешь... Я недавно в один лесок служебный нос засунул... Дичи до отвала, накормлю!

*выползок — сброшенная наружная оболочка (кожа) змеи, остающаяся после естественной линьки.
*скрадом (или с подхода) — метод добычи зверя в одиночку, основанный на скрытном приближении к нему на дистанцию выстрела.
*синестет — человек с нейрологической особенностью, при которой стимуляция одного органа чувств вызывает автоматический, непроизвольный отклик в другом.
*минуциозный (от франц. minutieux, нем. minuzi;s) — прилагательное, означающее крайне тщательный, детальный, педантичный или дотошный.
*«провокатор, ..., отщепенец» — выдержки из статьи в  «Комсомольсой правде» о ссылке академика Сахарова в г. Горький: «Духовный отщепенец, провокатор Сахаров всеми своими подрывными действиями давно поставил себя в положение предателя своего народа и государства». Во время ссылки Сахаров провел три длительные голодовки 1981, 1984, 1985-1986 гг.
*четырехконечный орден — Орден Мужества РФ, представляющий собой равноконечный крест с закругленными концами, рельефными лучами и бортиком.
*некрасовский Клим — проныра, плут Клим Лавин из поэмы «Кому на Руси жить хорошо».
 *лабрет — украшение для пирсинга, представляющее собой прямую штангу с плоским диском (основанием) на одном конце и декоративной накруткой на другом.
*Хотэй — в китайской мифологии один из «семи богов счастья», бог общения, веселья, благополучия и богатства. Изображается как толстый, лысый смеющийся монах, который приносит удачу и процветание.