Сон летнего сочива

Сочиво, блюдо из цельных зёрен, заправленное мёдом, орехами и сухофруктами в философии древних славян было провайдером трафика между навью и явью. Второе аллегорическое толкование — символика единства и общности общины, рода, семьи.

Пиксельная зернистость экрана при увеличении текста превращает буквы в разноцветные зёрна с превалированием трёх цветов: красного, синего, жёлтого. Тех волшебных фильтров, которые через пушки «Горизонтов» и «Электронов» делали жизнь советских граждан немного более осмысленной. Концентрация матрицы современных экранов не позволяет без программы увидеть эту сотовую подложку и кажется, что лицом к лицу с экрана можно увидать даже больше, чем через телескоп с Марса.

Концентраторами мысли можно назвать «выстрелившие», «состоявшиеся» стихотворения. Там роль скрепного мёда играет доминирующая эмоция. Чаще всего высокий уровень адгезии и сцепления образов достигается при передаче не самых позитивных переживаний. Что в коллективном бессознательном отпечаталось в клише фразы «счастливые стихов не пишут». Может, грустные и печальные больше вписываются в реальность, чем любимчики фортуны, ибо — удачный шанс — это только случай, а день сурка — это закон повседневности. А там «забубённая печаль» как у себя дома и достаточно небольшой детонации, чтобы через эмоцию слов она перекочевала с неорганики в уютное логово поэта.
Лирического героя печалит цикличность событий с явным акцентом на деструктивность, что можно свести к тезису, как бы не было хорошо и красиво, оно в итоге нарвётся на своё предсказуемое лихо. Деревья разденутся, отпуская в осеннюю грязь оперение боевого сезонного раскраса. И птицы улетят. Звук, как основообразующая константа, перекликаясь с прощальными криками стай, синхронизируются с первым и последним криком в жизни. 

Ребенок, рождаясь не плачет, кричит, даже орёт. Что он понимает, когда покидает пределы уютного маминого мирка. В этом звуке протест перемешан с испугом, как и в неожиданном финале. Агрессия сопровождает жизнь в повышенных тонах экспрессии от рождения до смерти. Управлять стихией, даже зная ее алгоритм, не всегда легко. Она купируется либо искренней слабостью, либо ещё больше силой. Так победа и поражение уравниваются внутри одного сознания.
Тема смерти, которую любят декорировать цветами, пытаясь хоть как-то скрасить не самое зрелищное событие, реминисценцией образа «кругов адовых скитаний» отсылает к Данте, и к уже затронутой теме цикличности. И на контрасте этого ада пробиваются тонкие, лиричные и нежные образы: сны со вкусом полыни, рождение снежинок, белых паутинок и тут же обрываются холодным и отрезвляющим коконом — белой шинелью. 

Шинель, если забыть о затасканном Башмачкине, из которого пробилась оставшаяся классика, это снежный саван, но с дополнительными оттенками. Шинель — часть военной униформы, а значит, мир это война, причем из уст лирического героя — глобальная, в масштабах «земного шара», о чем нетрудно убедиться, провалившись в новости хотя бы на полчаса. Возврат к образу птиц, с их нелепыми просьбами в рассвете, говорит, что «адовы скитания» — удел не только людей, но и остального живого мира. Просто человеческое можно выразить словами.

Или криком рождения, который тональностью и тембром голоса метит пространство нового пилигрима, или старого, если вспомнить теорию реинкарнации, со скрытым прошлым в виде «запечатанного сна». И если трактовать этот посыл, то можно увидеть в нем еще и указание на обреченность, несвободу, фатализм. Искусство удачно маскирует это понятием свобода творчества, как люди каменные погосты искусственными цветами. С этим сложно жить и от этого почти невозможно убежать. Но герой бежит, и в этом движении, попытке, может быть, бесцельной и заранее провальной, ещё остался какой-то смысл, не требующий репрезентации словами. Так теребишь кромку скатерти, рисуешь на полях тетрадки, перебираешь чётки страниц, чтобы не победить эти циклы, а хотя бы отстраниться от них: усталостью, растворением в другом мире или тишиной. Потому что, как бы ни было уютно в стае, хочется своего, неповторимого, слова, ритма, и даже крика.