Кира [Душа-Ветошь]
Неудобно, но страстно Кира с Феей состыковались на стоявшей рядом со служебной лестницей каталке. Фея обвила руками его шею, прикрыла в блаженстве глаза. Приходнуло стремительно. Кира почувствовал, что вот-вот.
И тут каталка поехала.
О, это был фееричный спуск!
И новые раны, новые шрамы!
«Лучше бы на полу, — подумал Кира. — Ничего, что бетонный и холодный, зато стабильный». Одной рукой утирая струящуюся изо рта по подбородку кровь, другой он помог подняться Фее.
* * *
Говорят, беда никогда не приходит одна. И говорят верно.
На Киру беды напали артелью. Не каждый бы справился с подобным нахрапом, с подобным дерзким насильем-подставой судьбы. Вот и Кира не сдюжил. Сломался. Упал и покатился.
Накрывало, как водится, постепенно. Но необратимо. Сначала упекли отца, и почти сразу после погиб лучший друг, а затем, будто табуретку выбили из-под ног, — он ведь уже чувствовал себя в петле, — Киру бросила невеста.
Осознав, что тонет, Кира, было, собрался, из последних сил засуетился, решил что-нибудь предпринять. Универ закончился, закончилась и отсрочка, и Кира пошел сдаваться в военкомат. Но в армию его не взяли из-за астигматизма и серьезной, хоть и без рентгена невидимой травмы, последствия ДТП, в которое, будучи на последнем курсе, они с невестой попали по его, как считал Кира, вине. И после которого родители Анжелы костьми легли, но изолировали свою дочь от Киры путем принудительной эмиграции. Изолировали успешно.
Работать по специальности Кира решительно не хотел, несмотря на всю её, специальности, престижность и перспективность. Оставалось одно — заниматься тем, чем он одержимо занимался всю свою жизнь, со средней еще школы и параллельно, а иногда и в ущерб всем остальным занятиям и учёбе, — делать музыку. Однако, к своему великому ужасу, да и к маминому горькому разочарованию (она, как и отец, никогда не препятствовала сыну, уважала его страсть, хоть и считала его творчество слишком мрачным, слишком угнетающим и очень грязным), Кира больше не мог сочинять. Портал закрылся. Киру словно парализовало. Душевные, а затем и физические силы, иссякли. А черпать было неоткуда. Депрессия забрала Киру по-честному, с потрохами и таки утопила, растворила в графитовых, маслянисто-вязких водах.
Он чувствовал, что своим эпатажным псевдоунынием накликал реальную чернуху. Он чувствовал, что сам себя похоронит.
Он думал о суициде, но... дрейфил и оттого ненавидел себя, да и всех вокруг.
Не стесняясь, что услышат, плакал ночами в подушку. Любил самого себя, разглядывая фото невесты — так скучал по ее теплым нежным рукам, ее сладкому нежному рту, сладкому нежному горлу. Страшно скучал, болел. Выползал из дома, бродил. Бухал. Звонил. Писал барыге.
Последнее время Кира писал барыге регулярно.
Он отдался миру транса. Миру ночных клубов и кабаков. Как-то перебивался: то админом в компьютерном клубе, то кабельщиком, а то — продавцом в видеосалоне. Однако больше месяца-двух его нигде не держали. В конце концов он забил на трудоустройство, хотя деньги были по-прежнему нужны: на клубы, на стафф, на бухло и девочек. Он начал продавать вещи. Загнал свою и папину технику, более-менее ценные побрякушки и шмотки. Заложил (с надеждой выкупить) что-то из маминых украшений. А после — и свои гитары.
Это был край. Регрессия.
Однажды на Пасху на Киру (он даже не понял, что это было и из-за чего — возможно, из-за его блестящего, с ненормальным зрачком взгляда) набросился зэк. Откинувшийся с зоны сосед по площадке отчаянно приложил его несколько раз о металлический почтовый ящик. Правда, сам же потом отвел домой.
Кира стоял в дверях, пошатываясь, не чувствуя ни боли, ни тоски, и совершенно по-идиотски улыбался казавшейся ему в тот момент такой же бухой и обдолбанной, как и он сам, матери. А мать охала и металась с окровавленным тряпьем от телефона к раковине, от раковины к сыну. Скромные, но состряпанные с любовью и последнею надеждой на восстановление привычного семейного миропорядка пасхальные яства заветривались на столе.
В «скорой» Кира потерял сознание. Пришел в себя в реанимации уже только после операции. Череп залатали, на месте пробоины, чуть выше виска, остался шрам в виде цыплячьей лапки.
После этого происшествия мать перестала готовить. И почти не выходила на улицу, ну, разве что выгулять пса или проехать пару остановок на трамвае за арендной платой к жильцам, что снимали небольшую — но зато в историческом центре — квартиру, доставшуюся ей в наследство от тёти. Словом, замкнулась. Просиживала теперь дни напролет: то уткнувшись в книгу, то залипнув в телесериал, а то и все вместе, с бокалом красного в руке.
Их с Кирой дом стал похож на пыльный заброшенный склеп.
В следующей истории, в очень-очень грязной истории Кира с подругой по несчастью очнулись в одной кровати — полумертвыми. Рано или поздно это должно было случиться: очередная доза грязной токсичной дряни ввинтилась и спеклась в их венах с молекулами грязной паленой водки. Подруга скончалась, Киру спасли чудом.
И чудом же ни мозг его, ни оболочка не пострадали. Не пострадали значительно и очевидно. Что-то местами уже, конечно, начало подгнивать, но в глаза не бросалось, червоточило себе покойно в глубине. Фасад же по-прежнему оставался безупречен.
Свое двадцатичетырёхлетие Кира отмечал со случайной компанией на случайной даче, в пригороде. Нажравшись, собутыльники потащились в лес. По грибы.
В лесу Кира заблудился, забурился в какие-то дебри. Зацепился за корягу и повалился на теплую, сырую, пахучую гать, придавив смертоносного местного жителя. Испугавшаяся незваного неуклюжего гостя стремительная меткая гадюка выпустила весь накопленный за лето яд Кире в плечо.
Он еле выбрался, еле добрел до шоссе. Задыхаясь, рухнул на колени на обочине. Долго никто не останавливался, но, в конце концов, один сердобольный бомбила распахнул для него двери своего дребезжащего подвеской ведра.
Через трое суток интенсивной терапии Кира проснулся под капельницей с диким желанием покурить, выпить кофе, принять душ и... потрахаться. Он выдернул из вены иглу и себя — из ложа. Переждав приступ головокружения, отрыл в тумбочке джинсы и толстовку, выудил из-под койки кроссовки. Оделся и отправился искать буфет.
* * *
— Перепихнёмся? — шепнул Кира на ухо стоявшей впереди него в очереди девочке. Стройной, приятного вида блондинке с васильковыми глазами в стильном фирменном спортивном костюме, c прикольными золотыми ящерками в ушах. Девочке-playmate, в его вкусе самке.
Та в негодовании отшатнулась, и так же возмущенно звякнул на ее подносе стакан с морсом.
— Постой, погоди, je suis désolé, хрипло засмеялся Кира. — Хочешь, какао угощу? На большее у меня не хватит. Деньги у приказчика, только вечером подвезет, — улыбался Кира, выуживая из карманов мелочь.
Первое впечатление стремительно сменялось вторым, и вот уже девочка смотрела на Киру с любопытством, кокетливо уже даже, и призывно.
Кира угостил девочку какао, она его — кофе, тефтельками, сигаретами и зубной пастой.
Весь день они болтали и смеялись. Девочка болтала и смеялась, а Кира старательно внимал и кивал каждому ее слову.
Девочка любила хоккей и Формулу-1. Кира тоже любил. Айртона Сенну. Девочка, разумеется, предпочитала Шумахера.
Девочка любила океан, красивые виды. Кира тоже любил и рассказал, как однажды квасил с футбольными фанатами в Лиссабоне.
И красивые стихи! — Кира вдохновенно почитал девочке Бодлера, самое страшное из его творчества, самое страшное из его творчества про женщин. Переводить, впрочем, тактично отказался, уверен был, Фея обидится.
Кира спросил у девочки, можно ли называть ее Феей, девочка согласилась и окончательно растаяла, потекла.
Ближе к ночи, продолжая бродить по чужим отделениям, они обнаружили опрометчиво незапертый санузел для персонала и после того, как Кира освежился, долго и запойно целовались там, пока влетевшая на шепот и шорох сестра-хозяйка не попросила их забористым матом вон.
Тогда они нашли убежище на служебной лестнице.
* * *
— Сынок... Сынок, ты же калекой мог стать. У-ро-дом, понимаешь? — всхлипнула, не сдержалась мать, нервно вцепившись в ручки сумки.
«Уже стал», — мысленно усмехнулся-ответил матери Кира.
— Чудом же... Доктор снимки показал, переломы альвеолярных отростов и... Что-то еще сказал. Серьезное. Еще бы чуть-чуть — и... — Мать почти плакала.
Кира сжал ее руку.
— Марина на днях приходила...
Кира представил единственную оставшуюся у матери подругу, так же, по несчастью, крепко подсевшую на транквилизаторы и так же проводившую вечера за сравнительным анализом вина.
— Мы фотографии старые разбирали. Посмотри вот... — Мать вытащила из сумки фото. — Посмотри, помнишь?
Кира взял протянутое ему фото.
Он помнил.
Второй курс. День помолвки. Он, демонстративно скалящийся неотразимой своей улыбой, демонстративно же на публику открывающий шампанское. Звезда. Первый красавец в потоке. Только сдал сессию на отлично по всем дисциплинам. Только сделал предложение. Она согласилась. Правда, упросила подождать до окончания и бла-бла-бла... какой же это тогда казалось ерундой.
И он — довольный, самодовольный, пожираемый хищными взглядами пускающих слюну крокодилиц (в то время Кира видел такими всех женщин, кроме своей невесты), да и чего уж там, и парней тоже. Кто на что тогда кончал: кто на его внешность, кто — на успех.
— Кира... сынок... Надо взять себя в руки, надо постараться, Кира, — совсем без энтузиазма захныкала-заскулила мать. — Ну ради меня! Ну пожалей меня хоть немного! — снова дренькнули истеричные ноты. — Ну поговори со мной! Что ты молчишь!?
Кира отшвырнул фото, взял с тумбочки салфетку и знаком показал матери дать ему ручку. Она снова порылась в сумке и протянула ему карандаш.
«Больно, мам. Не могу говорить. Извини, мам. Как там Фея?» — нацарапал Кира и протянул матери листок.
— Кирочка... Фея? Фея?
Кира жестами изобразил подобие полового акта — и подобие же улыбки.
— Вы сумасшедшие, вы... какие же вы... ненормальные. У твоей феи перелом ключицы, — мать огляделась, удостоверившись, что они с сыном одни в палате. — Мне доктор рассказал, что у него был похожий случай. Он в другом учреждении работал, так там пациенты сцепились аппаратами Елизарова, представляешь?
Кира снова попытался улыбнуться, но только поморщился и тихо застонал, приложил руку к залепленной марлей скуле.
— Как она-то могла, не подросток ведь уже? И потом, она же не знает тебя совсем. Ты же четыре дня здесь всего. Вы же здесь познакомились?
Кира кивнул.
— Ненормальная. Ненормальные, — причитала мать.
Кира нахмурился и подергал мать за рукав.
— Что же тебе принести? Что приготовить, Кирюш? Кушать нельзя... говорить нельзя... Сынок...
Кира снова взял и листок и написал:
— БОшек. И раствор для линз.
— Бо... шек? — мать недоуменно смотрела на Киру.
— Проехали. Забудь, — сделал он знак рукой и мотнул головой, отчего снова поморщился от боли.
Когда мать вышла еще раз переговорить с врачом, Кира вытащил из ее сумки пейджер (свой телефон он выронил во мхах, спасаясь от змеи), пачку сигарет и половину содержимого кошелька. «Не ахти, но на пару дней хватит», — подумал он, вернул обратно фото и запихнул сверху шелковый шарфик, оставленный матерью на спинке койки.
* * *
Мать ушла. Кира сполз с кровати, натянул джинсы и подошел к окну. Там агонизировало лето. Он открыл одну створку, оперся на подоконник и вдохнул вечерний, пыльный с гнилостным душком воздух.
Киру знобило, все тело ломило. Казалось, вот-вот — и от него отвалится кусок. Планового обезболивающего ждать было еще долго, но клянчить марафет в буквальном смысле не поворачивался язык, к тому же он уже клянчил. Два раза. В первый ему отказали, во второй — вкатили так, что он проспал и обед, и ужин.
Кира смотрел на двор, на стоявший в центре облезлый, лущащийся ржавчиной мусорный бак, рядом с которым дралась за деликатесы стая матерых котов. Коты, похожие на взъерошенных демонов из страшного фэнтези, дербанили пакет с кровавыми лоскутами-ошметками кухонных отбросов. Кире казалось, что он слышит жадное утробное урчание, казалось, что коты грызут ошметки его дёсен и похрустывают осколками его зубов.
Киру замутило.
Он вернулся к койке и вытащил из-под подушки пейджер. Решив, что пора возвращать себя в форму да и компенсировать Фее экстремальное катание с лестницы, Кира отправился в сестринскую, к телефону, сигналить «SOS» барыге.
2019