Hokum — 9
Мировая литература и ароматы: их тесная связь очевидна, но временами её сложно уловить читателю. Эти взаимоотношения могут быть парадоксальными и пугающими. Вся зарубежная классика насквозь пропахла чем-то сладким, хмельным, запретным. Бодлер и Мопассан, Дюма и Гюго были великими литературными парфюмерами. Лирические герои их романов окутаны страстями и пороками, словно изысканными нотами духов и дымкой табака с десертным привкусом. Они имеют право на свой запах. Эта телесная чувственность не осуждается обществом. Она принимается как природная данность: как рост или цвет глаз персонажа. Аромат конкретного мужчины или женщины, ребенка и птицы, улицы и рынка в центре города, сумерек готического собора и мшистых каменных средневековых стен — всё этот составляет единый исторический эликсир, ольфакторную гармонию для читательского обоняния.
На мой взгляд, в русской литературе существует одна необъяснимая особенность романтических героинь: они фактически бестелесны. Нам дано описание внешности, мы представляем их в движении, но не можем ухватить что-то сиюминутное, живое... У них есть душа, но нет тела. Лишение плотского женского начала можно простить Чехову, в силу его основной профессии, провоцирующей цинизм даже у писателей. Горького тоже можно понять: такая тонкая материя, как личный запах, никак не уживался с грубым пролетарским мировоззрением. Человек должен пахнуть по-человечьи. Граф Лев Толстой уделял большое внимание духовности и характеру своих литературных дам, лишая их сущности, как бы запрещая гендерную идентификацию. Его героини — женщина-мать или падшая женщина. Первые пахнут мадоннами, вторые — ничем: как отверженные светом. У Достоевского все романы пропитаны одним запахом — мускусно-древесным с алкогольной горчинкой. Только это не свежий мускус, в нем так явно животное начало, пробуждающее в человеке все низменное, отрицаемое веками цивилизацией. Как будто автор зациклился на любимом аромате и окунает читателя с головой в свой грязно-прокуренный смрад притонов, ночлежек и помадно-увядшую сладость домов терпимости. Так Серж Дягилев опрыскивал своим любимым «Mitsouko» балетные костюмы подопечных артистов, шторы в гостиницах, создавая свой мир, свою ауру вокруг себя и близкого окружения. Красота и пошлость соседствуют, но никогда не дружат друг с другом.
Два русских классика, Вертинский и Набоков, настоящие парфюмеры в области литературы. Стоит только услышать «В бананово-лимонном Сингапуре», и у читателя-слушателя провоцируется слюноотделение на экзотический поэтический коктейль. Незабвенный лиловый негр с меховым манто для дамы, чьи пальцы пахнут ладаном... Тот богемный шик «злых духов» проходит красной нитью через всё творчество шансонье. Ах, этот шипр с фруктовой страстностью!
Набоковский ароматный стиль в литературе считывается сразу. Каждый великий парфюмер имеет свой секрет: любимый ингредиент, повторно используемый в разных произведениях. Как акигалавуд в творениях «признанного носа» современности — Квентина Биша. Как же пахнут героини писателя-эмигранта? Машенька, Ада, Лолита... Мускусным душком пудры и дешевыми цветочными духами, сладостью карамели, молочным шоколадом, ванильным мороженым. Потерянным детством и невозвратной нежностью. Им позволено быть собой хотя бы в юности. Возрастные героини Набокова как будто растворяются в пространстве, в окружающей обстановке. Запах красного дерева от старинной мебели, усыхающих книг, чая с вишневым вареньем, накрахмаленных кружев и таких же сухоньких пожелтевших пальцев с остатками былой роскоши — обручальным кольцом от покойного супруга. Это запах прошлой эпохи.
Что же станет ориентиром для мирового литературного будущего?! Какое произведение заложит XXI век в капсулу времени?! Будет ли способен искусственный разум различить его ольфакторные нюансы?!