Тэмуджин из волчьего рода. Глава 7. На земле должен быть один правитель (начало)

После победы над меркитами сердце Чингис-хана не успокоилось. Ведь ушёл Тохтоа-беки со своими сыновьями Худу, Галом и Чилауном, ушла с ними и часть меркитского войска — а значит, его месть была неполной.

И он бросил своих нукеров следом за беглецами, лично возглавив преследование.

В конце концов, такова участь любого настоящего воина: жить в обнимку со смертью, не страшась лишений, не заглядывая далеко в будущее и проводя каждый новый день, как если бы он вмещал в себя целую жизнь. Чингис-хан и его нукеры были привычны к тревожному и полному опасностей походному быту: всегда настороже, в предвкушении кровавой жатвы.

Долгой оказалась эта дорога мести. Зазимовать пришлось на южном склоне Алтая. Весной, в год Коровы (1205), бесчисленные полчища монголов перевалили через Алтайский хребет и двинулись далее на запад.

Тем временем меркиты Тохтоа-беки и найманы Кучлука решили дать бой Чингису объединёнными силами. Место сражения они выбрали на берегу реки Эрдыш[1] — с тем, чтобы их воины, видя за своими спинами водный рубеж, понимали: отступать некуда. Однако это им не помогло.

Чингисовы орды с ходу опрокинули неприятельское войско и, громя его, погнали к реке. Меркиты и найманы откатывались под этим бешеным натиском — и вскоре многие из них уже не помышляли ни о чём, кроме спасения собственных жизней. Конский топот и крики опьянённых радостью битвы преследователей оглашали окрестности, вились над степью, уносились к небесам. Море звуков бурлило, клокотало, захлёстывало людей. Тяжёлый запах крови висел над полем битвы, и груды изрубленных тел валялись на земле.

Меркиты и найманы бросались в воду, пытаясь переплыть широкий Эрдыш, а им вослед летели копья и стрелы — мало кому удалось достичь противоположного берега.

...Впоследствии Чингис-хану рассказали, что ещё в начале боя монгольская стрела пронзила сердце Тохтоа-беки. Сыновья, не имея возможности переправить его тело через реку, отрезали голову отца и забрали её с собой.

Те из побеждённых, кому посчастливилось спастись, переплыв Эрдыш, разделились на две группы. Кучлук увёл найманов на реку Чуй, в страну кара-киданей[2]. Меркиты же двинулись на запад и достигли озера Зайсан. Однако и там они не остановились: ужас гнал их прочь от родных кочевий, всё дальше и дальше; они бежали без оглядки от проклятого, непобедимого, не знавшего пощады рыжего мангуса Чингис-хана. И только в степи, расположенной севернее Аральского моря, встретили меркиты половцев — и те приняли беглецов к себе.

А победители погребли своих мертвецов. Затем развели большой костёр и устроили тризну. Они пили архи, делились друг с другом подробностями битвы, вспоминали былые сражения и пели печальные песни:

 

Прощальные хуры и бубны звучат

И плачут для нас с тобой

О тех, кто уже не вернётся назад,

Кто принял последний бой.

 

Отважно сражаться, не дрогнуть в бою, —

Для этого воин рождён.

Когда-нибудь все ляжем в землю свою,

Оставив ей тьму имён.

 

Грохочет железо, сверкают мечи,

И стрелы певуче звучат.

Под солнцем слепящим и в тёмной ночи

Вперёд багатуры летят.

 

Под каждым — могучий стремительный конь,

Копыта стучат, словно гром.

В глазах багатуров — нездешний огонь,

Мечтанье о мире ином.

 

Пусть больше не светит им солнце живых —

Дорога ушедших легка.

Великое Небо приветствует их,

Уносят их вдаль облака...

 

На следующее утро Чингисово воинство тронулось в обратный путь, направляясь к родным нутугам. Бескрайние травяные просторы шли волнами под лёгкими порывами ветра, а по воздуху плыли тягучие ароматы весенних трав. Мир был исполнен покоя, и ничто не напоминало о том, какой богатый урожай собрала смерть недавно на берегу Эрдыша.

***

Жизнь обрела определённость и упорядоченность. В чингисовом улусе царили мир, покой и достаток, а будущее не обещало никаких неожиданностей, тревог и опасностей.

В большом ханском шатре почти всегда было многолюдно. Старая монгольская пословица гласит: «Счастлив тот, у кого часто бывают гости, и радостен тот хозяин, у жилища которого всегда стоят на привязи кони приезжих». И теперь в ханском шатре редкий день обходился без пышного застолья. Угощение всегда начиналось с хорошего чая, в который добавлялись молоко и масло; для аромата чай заправлялся поджаренным ячменём. Затем подавалось мясо. Украшением стола неизменно являлся массивный бараний крестец с жирным курдюком. Разрезать его хан предоставлял самому старшему из присутствовавших нойонов. Тот в знак почтения надевал головной убор, брал в правую руку нож, трижды проводил лезвием по курдюку и после этого с правой стороны крестца отрезал длинный тонкий ломоть, который передавал другим гостям. Такой же ломоть отрезался с левой стороны, потом снова с правой — и так до тех пор, пока не доставалось по куску мяса всем, приглашённым на трапезу к хану.

После этого разливали архи и начинался пир. На стол подавали мясной бульон с лапшой, сушёные пенки и множество иных блюд. Звенели струны хуров[3] и ятаг[4]. Старые сказители-улигэрчи затягивали свои задумчиво-нескончаемые улигэры[5] о славных свершениях предков и о доблести современников, о победоносных походах Хабул-хана, Амбагая, Есугея-багатура и, конечно же, о великом и бесстрашном Чингис-хане, который, не зная поражений, одолел всех врагов и изгнал из родной степи зло и предательство… Пели они также о делах давно минувших дней, когда против Вечного Синего Неба восстали и были побеждены древние багатуры; пели о легендарных героях — таких, как рождённый треснувшим камнем государь-мрак Хан-Харангуй, одолевший многих небесных силачей и драконов-громовержцев, но колдовством превращённый в девяностопятиголового мангуса. Пели и о его младшем брате, чудесном охотнике Эрхий-мергене, который обозлился и вздумал отнять дневной свет у мира, сбив с неба солнце. Пущенную в небо стрелу отвёл в сторону Великий Тэнгри, а самого Эрхий-мергена наказал, превратив его в тарбагана. Однако и доныне не успокоился мятежный Тарбаган-мерген: его подземные стрелы — чума — страшнее небесных… Пели улигэрчи и о таинственных и могучих существах, населяющих верхний мир, и о коварных незримых пришельцах из нижнего мира, и о разных разностях, которые приключались в прежние времена и приключаются доныне на просторах бескрайней степи.

А баурчи[6] весь вечер подносил гостям новые блюда с едой и кувшины с архи и айрагом…

Не о такой ли жизни мечтал Чингис-хан в ту пору, когда он был ещё Тэмуджином — в своём бесприютном и голодном детстве? О, тогда и тушка подстреленной дрофы или угодивший в петлю тарбаган были большой радостью для всей его семьи! Он не забыл о прежних лишениях и горестях, ибо воспоминания о подобном не могут изгладиться из сердца человеческого. Это остаётся навсегда, словно старые шрамы, напоминающие об отгремевших битвах давних времён. Однако теперь его положение изменилось.

Да, ныне всё обстояло иначе.

Достаток Чингис-хана превосходил мыслимые пределы. А главное — его власть стала безграничной и простиралась столь далеко, что даже сокол, поднявшись высоко в небо, не смог бы охватить взглядом подвластные великому хану земли от края до края. До сих пор не рождалось в степи человека, которому оказалось бы под силу достигнуть такого могущества.

Собрав под своей рукой воинственные кочевые племена, отняв не только прежнюю степную волю, но даже имена у этих племён, Чингис-хан переплавил их в единый народ-войско, разбитый на тысячи, сотни и десятки, где каждый мужчина знал своего командира и своё место в боевом порядке; и все как один были готовы по первому приказу двинуться в поход. Зато канули в прошлое внутренние междоусобицы, ссоры из-за скота и пастбищ, а также кровная месть, передававшаяся из поколения в поколение, зачастую выкашивавшая под корень многочисленные роды и истощавшая улусы.

Девяносто пять тысяч всадников насчитывало теперь монгольское войско. Кроме того, из лучших багатуров Потрясатель Вселенной собрал десятитысячный кешик — тумен, составлявший его личную гвардию. Во время битв кешик должен был находиться в резерве, чтобы в критических ситуациях Чингис мог ввести его в бой, переломив тем самым ход баталии. Гвардейцы-кешиктены пребывали под особым покровительством хана, он лично разбирал все их дела: «Начальствующие над охранной стражей, — объявил он, — не получив от меня словесного разрешения, не должны самовольно наказывать своих подчинённых. В случае преступления кого-либо из них следует непременно докладывать мне, и тогда — кому следует отрубить голову, тому отрубят, а кого следует бить, того будут бить». Хан ханов поставил простого кешиктена по положению выше войскового тысячника. Каждого кешиктена учили управлять любым подразделением монгольского войска, кроме тумена. Таким образом, кешик служил ещё и школой военачальников.

По большому счёту каждый монгол, способный сидеть на коне, был теперь великолепным бойцом. Бесценный опыт нескольких десятилетий непрестанных кровавых междоусобиц — это страшное оружие! Великий хан мог быть доволен: никому не совладать с такой огромной, могучей и прекрасно выученной конной ордой, ни одному народу против неё не выстоять.

***

Всё когда-нибудь приходит к предначертанному концу. Никто из живущих под солнцем и луной не в силах убежать от судьбы — ни люди, ни твари бессловесные. Настало время расплаты и для Джамухи. Покинутый большинством нукеров, он скитался по степи с горсткой джаджиратов, скоро превратившейся в обычную ватагу разбойников. Да и те разбегались один за другим, так что к зиме с Джамухой остались всего пятеро спутников. Он казался себе подобным соколу-подранку, не желающему падать в густые травы и продолжающему предсмертный полёт из последних сил.

«Хорош гурхан, с таким-то войском! — горько сетовал он, сидя у скудного огня, слушая злобные завывания ветра за стенами походной юрты. — Кто не побоится сказать, тот и сделать спроворится, а я обещал народу победу над андой — и, выходит, обманул... Вечное Небо разделило живущих в этом мире на охотников и добычу. Охотник должен быть беспощаднее и быстрее, чем добыча, иначе ему не выжить... Я всегда считал себя охотником, перед которым любой враг рано или поздно склонит голову — так неужели это было ошибкой, и мне предстоит закончить свои дни, обернувшись добычей? Великий Тэнгри, что же я делаю не так? Отчего анда выпутывается из любых передряг, и ему во всех начинаниях сопутствует успех, а меня преследует злосчастье?»

Тихим зверем подкралась пора, когда свет надежды покинул его сердце. Джамуха более не стремился к противоборству с Чингис-ханом, позабыв о том, что прежде предпочитал бросаться навстречу опасности, а не ждать, пока она захватит врасплох. Его добытая в сражениях грозная слава пролилась в никуда, подобно тому как айраг проливается из опрокинутой чаши, чтобы впитаться без остатка в сухую землю.

***

Зимой Джамуха и пятеро его спутников стали жить впроголодь: мелкого грабежа в такую пору года не сыскать, все сидят по своим аилам и далеко в степь не высовываются, а нападать на чужие курени вшестером — чистое самоубийство. Кое-как перебивались охотой, но и тут им не всегда сопутствовала удача, так что время от времени случалось ходить с пустыми животами по два, а то и по три дня кряду. Лошади у всех вконец отощали. Под толстым слоем снега они искали остатки сухой травы, но этого было недостаточно для пропитания.

Спутники Джамухи роптали у него за спиной:

— Обещал нам гурхан победу над врагами и довольную жизнь, а вон как неладно всё обернулось.

— Да-а-а, впереди волчья пасть, а позади — пропасть. Не привела нас к добру вражда с Чингисом: столько крови из-за неё пролилось в степи, да и мы, ничего не добившись, пребываем в ничтожестве.

— Как молодой коняга, резво одолел наш Джамуха начало пути, но скоро выдохся: вот-вот запалится, споткнётся, да и захрипит, издыхая... Верно говорят: сначала свари свои обещания и лишь потом вытащи их изо рта.

— А начиналось-то всё хорошо.

— Что с того? Главное — Чингис взял верх, всех поставил под пяту. Не будет от него людям добра.

— Да уж, на зло не скупится окаянный.

— Джамухе, наверное, мнится, что даже если небеса рухнут, для него найдётся отверстие, через которое он сумеет вылезти из-под руин.

— Кто живёт с надеждой, встречает смерть легко.

— А нам-то как быть? Из-за него сидим с подведёнными животами — кабы не кожа, то кости бы развалились. Нынче возле скудного огня стучим зубами от стужи, а назавтра неизвестно, сумеем ли собрать достаточно сушняка для костра.

— И просвета впереди не видать... Уж как ни крути, люди больше не пойдут за нами.

— Они идут туда, куда их ведут. Но если Джамуха мечется по степи, как ошалевший дзерен, и сегодня не знает, что предпринять завтра, тогда кому он нужен, кроме подобных нам простаков? Кто пожелает следовать за этаким гурханом? Да и нас куда он может завести?

— И впрямь, чего нам ждать от него? Идущие следом за хромцом тоже скоро научатся хромать...

— По всему, дальше станет только хуже. Как бы нам не оплошать окончательно.

— Да где уж тут оплошаешь: сиди, грози пальцем небесам и дожидайся своей судьбины.

— Всяко случается. Иной раз думаешь, будто упустил удачу из рук и терять уже нечего, а потом видишь: самое главное-то ещё при тебе осталось, не успели отобрать.

— Жизнь, что ли?

— Её самую.

— Ну да, жизни наши пока при нас.

— Хоть это и верно, однако при таком положении скоро и жить не захочется.

— Не знаю кому как, а мне моя жизнь всегда будет дорога, даже в голоде и холоде, и расставаться с ней я не желаю.

— И я пожил бы ещё.

— Да кто вас станет спрашивать? Если встретимся с Чингисом — все наши жизни вместе взятые не будут стоить и одного лошадиного волоса.

— Вот уж с этим спорить не стану. У него просить пощады — всё равно что отбирать мясо у тигра.

— Истинную правду говорите. Потому нельзя нам ждать своей участи, ничего не предпринимая. Обмозговать всё надо как следует.

— Напрасное занятие измышлять выход, когда за нами нет и малой силы. Пока топор опустится, пенёк отдыхает — вот вся наша радость нынче.

— То-то и оно. А ведь голова на плечах у каждого одна: если что — запасной из глины не вылепишь да на место прежней не приставишь...

Джамуха не слышал этих разговоров, но чуял: смерть подкарауливает неподалёку, затаившись в трепещущей темноте — чутко стережёт, выжидая момента, чтобы подкрасться внезапно, как подкрадывается хитрая лиса к сидящему подле норы тарбагану.

 

===================================

[1] Эрдыш — Иртыш.

[2] Кидани (китаи) — племена монгольской группы, завоевали Северный Китай и образовали на его территории государство Ляо (Железное). Просуществовало Ляо до 1125 г., а затем оно было, в свою очередь, завоёвано чжурчжэнями, образовавшими на его территории государство Цзинь (Золотое). От названия киданей происходит современное название Китая.

[3] Хур — смычковый музыкальный инструмент, по форме напоминает скрипку.

[4] Ятага — музыкальный инструмент, похожий на арфу.

[5] Улигэр — народное сказание.

[6] Баурчи— человек, ведающий ханским столом.