Общество Слепых
***
Доработанная статья с моим переводом вышла в нужный день. На этот раз ее приняли без исправлений. Все тайные знаки были расставлены именно там, где они должны были находиться, а значит все члены Общества Слепых по всей территории СССР получили секретное уведомление.
Я чувствовал свою причастность к чему-то большому и важному. В первый раз примерно такое чувство я испытал, когда мне после двухнедельного опоздания повязали на шею алый пионерский галстук. Из-за нелепого ОРЗ я лежал дома и мучительно страдал, в то время как остальные мои однокашники превращались из октябрят в пионеров. Помню их презрительные взгляды когда я после болезни наконец то появился в школе и унизительный вопрос, который задал мне каждый из них — эй, малявка! А где твой галстук? Смотрите, у нас в классе октябряшка...
Через полторы или две недели справедливость наконец восторжествовала и мое нервозное ожидание сделало процесс вступления в пионеры незабываемым. Но со временем неприятный осадок тех первых дней притупил чувство значимости. Я всегда был последним в классе, как по росту, так и во всем остальном, включая учебу и поведение. Последним я был и после школы, когда не смог определиться и попал в армию, которая не дала мне ничего, кроме ощущения зря потраченного времени. И вот теперь снова судьба сыграла со мной злую шутку.
Казалось бы все налаживалось и вдруг... пошло прахом. С чего же начались мои неприятности? Со статьи про Анну К.? С моей поездки в Шереметьево? А может быть с того самого доноса, который лег на стол следователя...
Днем мы с дядей Борей перетащили Людочкин рабочий стол к нам в комнату и все казалось бы начало возвращаться на круги своя. Как и полгода назад я снова получал удовольствие от работы... нет, не от работы а от общения с коллегами, которые нашли в себе силы принять и понять мою ошибку. Я снова был не в чести у начальства, мне не доверяли серьезных заданий, но как раз это меня беспокоило меньше всего. Уж я-то теперь знаю цену всем этим заданиям.
В начале лета мама решила помочь Зинаиде на даче, пользуясь случаем Даша приехала ко мне, и мы попробовали пожить какое-то время вместе. Уже неделю спустя я решил, что к осени обязательно сниму квартиру и заберу туда Дарью.
Казалось, что уже ничто не может омрачить мое существование, но в середине июля меня нагнали призраки прошлого. Мы отдыхали в обеденный перерыв на улице перед редакцией и наслаждались теплым летним днем. Львович шуршал газетой, я же просто сидел на скамейке повернувшись лицом к солнцу и закрыв глаза.
— Анна К. умерла... отравилась говорят, — задумчиво сказал дядя Боря.
Я не мог ни слова вымолвить, почувствовал свою вину, только головой покачал. Борис Львович закурил и выпустил струйку дыма. Я наблюдал за ней и думал, насколько могут быть сильными обычные слова... могут просто помочь, успокоить или обнадежить, но могут и убить.
— Это не точно, в газетах пишут несчастный случай... но ты же понимаешь, у нас правды никогда не напишут.
Я лучше кого бы то ни было знал по поводу правды. Дядя Боря посмотрел на меня, и спохватился... понял, что тема для меня не очень приятная. Он решил выправить ситуацию и даже подбодрить меня.
— Молодец, что отказался тогда... иначе...
— Иначе эта смерть была бы на мне? — закончил я. — Она и так на мне... наполовину. Я все это начал...
— Да брось, Андрей! Ты что ли это все затеял? Конечно...
Борис Львович не стал заканчивать свою мысль.
— Выход всегда есть. Но я смалодушничал. И что? Из партии меня вот-вот попросят, но я не жалею. Поездок как не было так и нет... да и не будет...
— Слушай, брат...
— Нет, дядя Боря. Не будет. Некуда ехать, понимаешь! Да мне предложи сейчас страну на выбор... любую! Я сам не поеду.
***
Я еще утром заметил, как к зданию редакции подкатила черная Волга моего бывшего шефа и душегуба Олега Дмитриевича. Я уже догадывался, что скорей всего этот приезд связан со мной и мои печальные догадки вскоре подтвердились. Мы сидели в нашем кабинете, занимались рутиной, когда вошла Инга Карловна и попросила меня пройти к Кислицину. Он не стал долго ходить вокруг да около, а начал с самой сути.
— У меня был ваш прежний редактор. Вы наверняка в курсе что эта артистка... Анна К. покончила с собой из-за ваших статей...
— Простите, я написал статью, да... но это было в самом начале. Я отказался, тот же Олег Дмитриевич свидетель, я с ним лично говорил... ко всем остальным статьям я не имею никакого отношения. Можете сами у него спросить.
Кислицин выслушал все мои оправдания неожиданно терпеливо и не перебивая, что было ему совершенно не свойственно. И это был дурной знак.
— Это не играет роли, Андрей Палыч. Вы так сказать выступили в авангарде этой травли...
Я снова попытался возразить, но Кислицин жестом попросил меня замолчать.
— Именно травли. Так ее сейчас охарактеризовали в Комитете по делам культуры. Министерство пока молчит, но думаю и они перейдут на эту формулировку. И да... не думайте, что вы один пострадали из-за этого, много голов еще полетит.
— Знаете, мне от этого не легче. Тем более я в этой игре всего лишь расходная фигура.
— Знаю. Поэтому и предлагаю подумать в первую очередь не о себе а о товарищах. Если вы напишете заявление по собственному желанию, а это лучший вариант, поверьте... вы избавите наш отдел от головной боли. Договорились?
— Договорились. Дорогой товарищ...
На этот раз я хлопнул дверью так, что слышно было наверняка даже в нашем архиве.
— Все, дядь Борь, я собираю монатки.
Пока я писал заявление, Дядя Боря стоял посреди кабинета и уговаривал не переживать, мол он поможет найти хорошее место в Москве, у него полно друзей журналистов и редакторов. Людочка еле сдерживала слезы, и зачем-то упомянула свои пироги, которые некому будет есть... только Евгений в синем костюме оставался непоколебим в своем спокойствии, но скорей всего он даже не понял что происходит.
Партком и редакция то ли не сговорились заранее, то ли не услышали выстрела стартового пистолета и теперь неслись наперегонки друг с другом, желая выпихнуть меня из своих рядов первыми. На это было просо смешно смотреть. Я лично застал неприглядную часть этой гонки и мне стало тошно. Председатель парткома выловил Кислицина в холле на первом этаже, как раз в тот момент когда я выходил из отдела кадров. Я спрятался за угол и прижался к стене, прислушиваясь.
— Нельзя же так с кондачка все решать, Антон Борисович, ей богу. Ты же нас просто подводишь. У нас вся отчетность полетит к черту, если мы члена партии уволим!
— А что я должен был делать, Петя? Ко мне сам Лапшин приехал? Ты думаешь я ждать буду, когда тут у нас начнется настоящий хаос из-за этого...
Кислицин назвал мою фамилию. Я чуть было не загоготал, слушая этот диалог, но не смог отказать себе в удовольствии и сдержал смех.
— Давай так. Ты его тормозни по отделу кадров, а мы пока быстро проведем первичку, исключим единогласно... там у него есть за что, и передадим в партком... а уж потом вы.
— Как тормозни?
— Ну придумай как... сложно что ли? Пусть его помурыжат день два...
— Хорошо, он все равно технику должен сдать, скажу завхозу чтобы... ну не важно. Но, Петя... только один день.
— Два.
— Хорошо два дня.
Петя побежал по коридору собирать первичку для единогласного решения, а я двинулся дальше по своим делам. Нужно было сдать литературу в библиотеку и в архив, собрать кое какие подписи и провести расчет с бухгалтерией. Да, скорей всего в этом забеге победит все-таки родная КПСС.
Честно говоря я был даже рад покинуть этот притон, хотя еще пару дней назад я думал и чувствовал себя здесь совсем иначе. Наладились отношения в коллективе, мне стало наплевать на мнение руководства, я даже строил планы в отношении будущих заданий моего куратора. Но в один момент все снова полетело к черту, сейчас я находился на кураже, мне вдруг захотелось собрать всю эту ненавистную структуру, скомкать ее и забросить как можно дальше, словно мешок с отходами.
***
Дарья восприняла новость сдержанно, но и без осуждения, и это было лучшим подтверждением того, что я все делаю правильно. Мы сидели в нашем любимом кафетерии, я держал ее руки в своих и с благодарностью смотрел в ее глаза. Многое в истории моего внезапного увольнения осталось для нее тайной, Даша не узнала и никогда не узнает ни про историю с Анной К., ни про выговор и увольнение из рядов КПСС. Вообще меня несколько пугало то, что появилось довольно много тайн, которые я должен теперь скрывать от Даши. Для нее я просто несчастный свободолюбивый журналист, которому закрывали рот, гнобили и не давали выехать за рубеж. Наконец его терпение лопнуло и...
— И я подал заявление. Не могу больше, тошнит просто.
— Ну подал и подал... с кем не бывает. Найдешь работу, ты же у меня хороший журналист.
— Во именно, что у тебя только.
— У меня. Иди ко мне...
Хорошо еще, что я не успел рассказать Даше про квартиру, которую собирался для нас снять. За нее нужно платить, а как скоро я найду работу, вообще непонятно.
— Куда пойдешь?
— Не решил пока?
— Может, на старую работу... там у тебя вроде полно знакомых и редактор тоже.
Я хотел было сказать, что на старом месте такая же клоака, но подумал что будет выглядеть довольно странно. Получается, что кругом одно дерьмо, и только я такой белый и пушистый.
— Знаешь, я давно понял что культура это не мое. Там очень хороший коллектив был, да... но я хочу что-нибудь новое, может в многотиражку какую-то или заводскую прессу. А что, буду ближе к народу!
— О производстве писать? Это же тоска зеленая.
— Ты права. В общем... я не решил пока. Время есть, пару месяцев точно. Подумаю.
Думать тут нечего. Я должен работать в газете. В любом периодическом издательстве. Неровен час, появится мой куратор, и что я ему тогда скажу? Извините, я теперь редактирую детскую литературу... бред. Дарья как будто читала мои мысли.
— А может тебе в книжное издательство пойти? Там по крайней мере интересно, это не заводская газета. Ты там с ума сойдешь...
Я смотрел на Дашу и думал, почему она заботится обо мне? Считает, что мне будет не интересно на производстве... хочет чтобы я занимался саморазвитием на новой работе, в интересном и перспективном месте. Господи, зачем я так поступил с ней, она же просто святая. Я проклинал себя за мимолетную слабость, за измену, за ложь... И в то же время мое второе я твердило, что ничего страшного не произошло... я же пережил тот факт, что Даша какое-то время была с Ильей. Это меня нужно жалеть, а не ее, это я страдал и ревновал. В итоге я совершенно запутался, у меня начала болеть голова. Рисунок на стенах кафетерия ожил, красные кровавые пятна стали ползти по стене, сливаясь друг с другом... Я боялся повторения того самого срыва, который произошел недавно на работе, когда я не справился со статьей и попросил дядю Борю помочь выйти из затруднительного положения. Откуда вообще взялись эти панические атаки? Я подумал, что мне нужно немедленно встретиться со слепым, с куратором... не важно... просто с человеком из реального, не вымышленного мира.
— Ты в норме?
— Да. Если не считать, что я ухожу с работы, которой так добивался. Сначала поездка, потом все как-то начало рушиться. На самом деле... ничего не нормально. Все как будто против меня. Слушай... давай завтра поговорим, я сейчас хотел встретиться... мне нужно с одним человеком пересечься. Это важно...
— Постой... у нас вроде планы были?
Планы? Вот черт... я что-то упустил? Как же так... Я судорожно начал восстанавливать в памяти все, что было еще полчаса назад, до встречи с Дарьей. Я вышел из метро и ждал Дашу возле поликлиники... еще утром мы договорились о встрече. Точно... я позвонил ей с работы... да, так и было. Мама... мама должна была заехать днем, забрать какие-то вещи и сейчас снова уедет к тете Зине... Я решил переждать внизу в гастрономе, поэтому мы сейчас и сидим с Дашей в кафетерии. Боже, мне нужно выспаться... или быть может обратиться к врачу.
— Прости. Я хотел... мне нужно только встретиться. Буквально час-полтора. Я потом позвоню тебе.
— Это по работе?
— Да.
— Я понимаю.
— Ты только не обижайся, хорошо?
***
Чтобы избежать слежки, я делал все именно так, как советовал слепой. Несколько минут я стоял в углу зала на Курском и присматривался к пассажирам и провожающим. Спустился в переход и сделал несколько хитрых маневров, проходя под землей, поднимаясь на перрон и снова спускался вниз. Ничего подозрительного я не заметил. В последний момент я запрыгнул в уже закрывающиеся двери электрички и занял место у окна.
Город набирая скорость уплывал куда-то назад и влево, я снова ощутил подступающую головную боль, закрыл глаза и углубился в свои мысли. Со мной действительно что-то неладно. Сначала эта проклятая статья... я же был уверен, что почти всю ночь составлял материал, перепроверял, вставлял нужные слова, стараясь сохранить смысл в тексте... а в итоге утром оказалось, что статья эта не то что не выдерживает никакой критики... она представляла собой просто бессвязный набор слов. Как такое вообще могло произойти? Я попытался восстановить в памяти ту ночь, меня интересовали детали. Но все было тщетно... я даже не помню, разговаривал ли я в тот вечер с мамой.
Сегодняшний казус вообще произошел на ровном месте и среди бела дня. Оправдать это бессонницей или усталостью не получится. Этот эпизод просто вывалился из моей памяти, не оставив и следа. Только Дашины слова заставили меня вспомнить и про звонок с работы и про наш уговор. Возможно, это от стресса... я же потерял работу, погиб человек... нет, не по моей вине... но я приложил к этому руку, разве нет? Косвенно, я виноват в самоубийстве Анны К. От всего этого действительно в пору свихнуться.