Тэмуджин из волчьего рода. Глава 5. На крыльях мести (окончание)

На сей раз застигнуть врага врасплох не удалось. Собрав большие силы, татары встретили Чингис-хана в урочище Далан-нэмургес. Перед битвой он объявил:

— Если мы потесним неприятеля, не задерживайтесь подле добычи. Ведь после окончательной победы она от нас не уйдёт — сумеем поделиться! В случае же отступления все обязаны немедленно вернуться в строй и занять свои прежние места — запомните это. Голову с плеч долой тому, кто не выполнит моего повеления!

А затем он взмахнул рукой. И дожидавшиеся этого сигнала дунгчи[1] поднесли к губам трубы из морских раковин, призывая войско на битву. И с хриплым рёвом труб слился рокот боевых барабанов, стронув с места ощетинившуюся копьями лавину всадников. Степь задрожала от конского топота. И монгольские мергены[2],

на скаку выхватывая из колчанов стрелы, принялись осыпать татар непрекращающимся смертоносным дождём, от которого нигде не укрыться. Тумен за туменом сшибались и перемешивались, кромсая и топча друг друга с яростными криками и лязгом стали.

И татарское войско дрогнуло, попятилось. Сначала медленно, не прекращая прилагать отчаянных усилий, чтобы остановить неприятеля. Но отступление продолжалось: татары пятились всё дальше, огрызались всё слабее — и наконец, утратив остатки боевого духа, они стали один за другим разворачивать коней и пускаться прочь с поля боя.

Монголы не отставали, мчались следом: кололи, рубили, посылали стрелы в спины татарских всадников. Грохочущая масса преследуемых и преследователей, словно буйная река в половодье, катилась вперёд, не зная остановки.

На землю набросил призрачный полог недолгий осенний вечер. Словно кровь зловещих духов смерти, расплескался по небу багровый закат. Но и в сгущавшихся сумерках, и потом — в сером лунном свете — продолжали мчаться тени, и взлетали торжествующие победные возгласы и крики боли, и топот копыт, и удары клинков, сшибавшихся с другими клинками и рассекавших живую плоть. Смерть подхватывала и уносила людей, подобно тому как ураган уносит былинки, и звуки битвы заполняли беспредельность ночи.

Следуя строгому приказу, никто из монголов не останавливался для грабежа. Лишь родичи Чингис-хана — Даритай-отчигин, Алтан и Хучар, настигнув татарский обоз, не удержались от искушения и закружились между скучившимися повозками, торопливо растаскивая самое ценное. Однако вскоре им пришлось поплатиться за свою жадность: узнав об ослушании, хан приказал отнять у них награбленное, опозорив знатных нойонов перед всем войском.

Лишь к исходу ночи завершилось побоище.

Наутро Чингис-хан собрал в своей походной юрте большой семейный совет.

— Никому уйти не удалось, — удовлетворённо сказал Хасар, усаживаясь на войлок рядом с братьями. — Кого не уложили замертво, тех взяли в полон.

— Теперь у нас будет много боголов, — добавил Бельгутей. — Да и без татарских кумай[3]

ни один наш воин не останется.

Чингис-хан обвёл всех присутствующих тяжёлым взглядом. Белки его глаз покраснели из-за многодневного недосыпания, а веки припухли от пыли, набившейся в них за время битвы.

— Татары — кровные враги Борджигинов, — медленно проговорил он. — Или вы забыли, кто отравил Есугея-багатура? Или вы не Борджигины, Хасар, Бельгутей?

— Но мы ведь отомстили за отца, — неуверенно подал голос Тэмуге. — Сегодня куда сильнее отомстили, чем в прошлый раз. Сровняли с землёй татарские курени, забрали себе их женщин и детей! Мужчины татарские станут нашими боголами — чего ещё ты хочешь?

— Я хочу... чтобы их души отправились туда, где сейчас живёт душа нашего отца. Пусть он с них спрашивает за все их подлые поступки.

— Но ведь пленных так много! — воскликнул Бельгутей. — И ты хочешь их всех убить? Это совсем не в наших обычаях, брат.

— Мои нукеры не должны довольствоваться ветхими обычаями, им пора научиться жить по-новому, — твёрдо сказал Чингис-хан, поднимаясь на ноги.

Он вынул из ножен короткий меч, повелительно устремил его остриё в толпу пленников и, возвысив голос, проговорил решительно:

— Заставьте их захлебнуться в собственной крови. Хотя нет: дети, которые ростом не достигли тележной оси, пускай живут. Их мы обратим в рабов и раздадим по разным местам. Остальных же повелеваю предать смерти.

Затем разыгралась драма, память о которой донесла до нас «Тайная история монголов»[4]:

«Когда, по окончании совета, выходили из юрты, татарин Еке-Церен спросил у Бельгутея: «На чём же порешил совет?» А Бельгутей говорит: «Решено всех вас предать мечу, равняя по концу тележной оси». Оказалось потом, что Еке-Церен оповестил об этих словах Бельгутея всех своих татар, и те собрались в возведённом ими укреплении. При взятии этих укреплений наши войска понесли очень большие потери. Перед тем же, как наши войска, с трудом взяв татарские укрепления, приступили к уничтожению татар, примеривая их по росту к концу тележной оси, — перед тем татары уговорились между собою так: «Пусть каждый спрячет в рукаве нож. Умирать, так умрём, по крайней мере, на подушках из вражеских тел». Вследствие этого наши опять понесли очень много потерь. Тогда, по окончании расправы с татарами, которых примерили-таки к тележной оси и перерезали, Чингис-хан распорядился так: «Вследствие того, что Бельгутей разгласил постановление Великого семейного совета, наши войска понесли очень большие потери. А потому в дальнейшем он лишается права участия в Великом совете...»

Таким образом татары перестали существовать как самостоятельный народ; а те немногие, кому посчастливилось выжить, влились в стремительно разраставшуюся орду Чингис-хана.

По иронии судьбы среди полонянок хану приглянулись две сестры — Есуй и Есуган, которые оказались дочерьми непокорного Еке-Церена. Он велел привести обеих к себе в юрту и провёл с ними ночь (юные пленницы понимали, что решается их судьба, потому очень старались угодить — и это им удалось). Наутро хан-победитель, невыспавшийся, но ублажённый сверх всякой меры, с довольной улыбкой на губах оделся и сказал дочерям Еке-Церена:

— Никогда прежде не скакал я на двух кобылках одновременно, а теперь вот довелось. Видит Вечное Небо, до чего мне это понравилось!

Он огладил ладонями лицо Есуган, затем — её тонкую шею, покатые плечи и упругие груди. Внимательно всмотрелся ей в глаза, точно пытаясь угадать, не притворялась ли татарка ночью, когда извивалась под ним со страстными стонами. Затем перевёл взгляд на Есуй — румяную, налитую молодыми жизненными соками — и ласково потрепал её за щеку.

— Вы столь похожи друг на дружку, что несколько раз мне причудилось, будто меня обнимает с двух сторон одна и та же красотка.

После этих слов он направился прочь из юрты. Лишь на выходе, уже откинув полог, задержался на несколько мгновений: подставил лицо опахнувшему его порыву осеннего ветра, ощутив, как колкая остуда потекла по коже — затем обернулся и объявил:

— Возьму вас в жёны. Хочу, чтобы наши скачки повторялись всегда, когда мне этого захочется.

Есуй и Есуган никак не ожидали подобного оборота событий. Их единственным желанием было остаться в живых. Но выйти замуж за убийцу своего отца, безжалостного истребителя всего татарского племени! При одной мысли об этом обе содрогнулись. Впрочем, выхода у них не имелось. Сёстрам повезло, что Чингис-хан удалился, не успев заметить выражение ужаса, застывшее на их лицах.

Страсть к Есуй и Есуган обрушилась на хана внезапно, точно выскочивший из засады барс. Он чувствовал себя помолодевшим и не переставал удивляться, сколь широко его сердце открылось радостям жизни. А сёстры погоревали немного, однако вскоре смирились. Ведь что ни говори, положение ханш намного привлекательнее, чем участь бесправных невольниц в убогой юрте какого-нибудь простолюдина-харачу. Птица крыльями гордится, а женщина — мужем. Да и постельные утехи (властительный супруг взял за правило призывать их на ложе вдвоём) доставляли обеим столь большое удовольствие, что вскоре не стало нужды притворяться перед ханом. Так порой случается в жизни: ненависть превращается в любовь. Это и вышло с Есуй и Есуган: они полюбили мужа, охотно деля супружеское ложе на троих, и постарались забыть о бедствии, постигшем их народ. Боль минувшего утихла, тяжёлые мысли о грядущем не бередили их сердца, а настоящее вполне устраивало сестёр, окружённых достатком, всемерными удовольствиями и таким благополучием, о каком прежде им не приходилось и мечтать.

 

***

Бортэ поначалу сильно ревновала Чингис-хана к его новым жёнам. «Хорошие всходы — на чужом поле; красивые женщины — чужие женщины, — шипела она на ухо мужу, кося неприветливым взглядом на Есуй и Есуган. — Всех резвых кобылиц не сделаешь своими, только зря силы растратишь: вытянут они из тебя соки, сведут в могилу». Но хан в ответ только понимающе усмехался и гладил её по голове, точно ребёнка: «Ничего, меня и враги-то в могилу свести не сумели. Я многое могу выдержать, кому это знать, как не тебе». Да, она знала. И не имела возможности воспротивиться тому, что случилось, не могла восстать против исстари заведённых обычаев: мужчина всему голова в семье и волен взять столько жён, сколько в состоянии содержать. А ещё Бортэ была по-женски мудра и понимала: зов страсти — это самое необоримое и сиюмоментное из всего, что существует в мире. Потому у неё достало сил набраться терпения и выждать, пока муж насытится свежими прелестями юных тел, — и тогда она с удовлетворением отметила, что всё реже он призывает к себе на ложе «этих татарок» и всё ласковее становится с нею, с Бортэ... Старая любовь не ржавеет.

И она сменила гнев на милость.

Прошло ещё немного времени — и хан вновь, как прежде, стал принимать подданных в своей юрте, лёжа в постели с Бортэ. Укрытые овчинным покрывалом, они прижимались горячими телами друг к другу. Чингис-хан выслушивал нойонов и просителей; кому-то давал распоряжения, кого-то распекал за провинности, а сам мягко поглаживал рукой её груди и живот, её колени и бёдра. А иногда не мог сдержаться: оборвав посетителя на полуслове, велел ему убираться прочь — и, отбросив в сторону покрывало, переваливался на Бортэ, раздвигал ей ноги и с блаженным стоном входил в её зовущее лоно. И языки пламени в очаге принимались плясать веселее, точно стараясь подладиться под ритм движений двоих — стремившихся склеиться воедино — людей... И два сердца, трепеща, изливались друг в друга.

О, ни одну из своих жён Чингис-хан не любил так, как её, она это знала!

И в следующем году, когда он женился на Ясунсоен-беки, дочери ван-хана Тогорила, Бортэ восприняла это уже более спокойно. К слову, Ясунсоен-беки, как и все кераиты, была христианкой-несторианкой, и сыновья Чингис-хана от этого брака также приняли христианскую веру.

...Год от года разрастался гарем великого хана. На закате жизни у него было двадцать шесть жён и несколько тысяч наложниц, из коих далеко не каждой выпадало счастье провести ночь со своим хозяином и повелителем.

Всё же до конца своих дней он более всех прочих любил Бортэ.

Впрочем, о Есуган и Есуй хан тоже не забывал, продолжая время от времени делить с ними ложе. Он даже порой брал их с собой в походы, дабы по ночам, в часы, когда смолкали звуки сражений, находить отдохновение в объятиях сестёр. Поистине — сколько былинок в степи и листьев в лесу, столько тропинок находят чувства к сердцу человека.

С годами Есуй и Есуган родили Чингис-хану детей и пользовались всеми благами и почётом, какие подобают ханским жёнам.

 

========================================

[1] Дунгчи — трубач.

[2] Мерген — меткий стрелок.

[3] Кумай — наложница.

[4] Рукопись, много веков остававшаяся спрятанной в Тайном архиве императорской библиотеки в Пекине. Текст этот был открыт для европейцев в XIX веке русским иеромонахом Палладием (в миру Кафаровым) и стал одним из основных источников сведений о Чингис-хане. Многие учёные склоняются к тому, что «Тайную историю» написал в 1228 году сводный брат Чингис-хана Шикикан-Хутуху, первый среди монголов освоивший письменность.