Тэмуджин из волчьего рода. Глава 3. Стая наносит удар (продолжение)

...Бортэ и старая Хоахчин, обнявшись, тряслись в возке, обмирая от страха и надежды: что ждёт их в тёмном буреломе этой ночи — скорая смерть или освобождение?

И мысли Чильгир-Боко мчались примерно в том же направлении. Вжав голову в плечи, он ожидал гибели в любое мгновение, но было жаль награбленного добра, сваленного в возок, а ещё более было жаль ему собственной жизни, и он всё хлестал и хлестал плетью по лошадиным спинам. Морды лошадей покрылись клочьями пены, они мотали головами и перебирали копытами из последних сил, волоча за собой грозивший вот-вот развалиться возок с седоками.

Иногда Чильгир-Боко оборачивался, чтобы рассмотреть, не приближается ли погоня. И в такие мгновения женщины могли разглядеть застывшее на его лице выражение тоскливой обречённости.

— Дурак я, что согласился взять тебя, Бортэ! — приговаривал он в сердцах. — Зачем пожадничал? Зачем положил змею себе за пазуху? Разве другая женщина согревала бы моё ложе хуже тебя? Нет, любая согревала бы не хуже! А теперь, видать, придётся мне жестоко расплатиться за всё своей пустой головой!

— Это правда, очень скоро тебе придётся расплатиться, — с нескрываемо-злорадными нотками в голосе отзывалась из-за его спины Бортэ. — Что, боишься за свою жалкую жизнь? И правильно боишься! Тэмуджин обязательно тебя отыщет. Даже если ты попытаешься скрыться на краю света, он всё равно тебя настигнет и убьёт!

— Молчи, проклятая индже! Прежде чем он меня настигнет, я ещё успею отрезать твой поганый язык!

Чильгир-Боко яростно нахлёстывал лошадей, и те храпели в запале, и роняли пену, однако прибавить темп уже не могли. А по лесу разносился, приближаясь, крик:

— Бортэ! Где ты?!

Этот голос она узнала бы среди тысячи других. Какой сладкой музыкой он отзывался в её сердце!

А затем она увидела всадника в шлеме из буйволовой кожи, обшитом железными пластинами.

Всадника, звавшего её.

И, дёрнув за руку старую Хоахчин, она соскочила с возка. Рабыня грузно плюхнулась спиной в кучу разившей прелью сырой листвы; а Бортэ удержалась на ногах. Она подбежала к Тэмуджину.

— Жена моя! — вновь закричал он. — Отзовись, если ты жива!

Бортэ схватилась за повод его коня. И Тэмуджин уже занёс было меч для удара... Однако тотчас узнал её. Торопливо бросил меч в ножны и, склонившись, обнял:

— Бортэ, любимая! Наконец я тебя нашёл, хвала Вечному Небу!

Он жадно хватал ртом прохладный воздух ночи, и его грудь тяжело вздымалась.

— Тэмуджин, — прошептала она, крепко прижавшись щекой к его бедру. — Я знала, что ты не забудешь меня! Верила, что мы снова будем вместе!

Он спрыгнул с коня. Обнял Бортэ, приподнял её и закружил. А потом поставил наземь и, не выпуская из объятий, зашептал вновь обретённой жене на ухо — горячо, прерывисто:

— Никто больше не сможет растоптать наше счастье! Никому тебя не отдам! Даже если придётся погибнуть! Пусть так, всё равно! Ничего подобного с нами больше не повторится! Каждый день я готов! Сражаться и умирать! За тебя! Никому не отдам!

Она, немного отстранившись, взяла его лицо в ладони:

— Не надо, не говори так. Если ты погибнешь, то и я с тобой, Тэмуджин. Мне без тебя белый свет не мил.

— Нет-нет, Бортэ, не бойся, этого не случится! Поверь, я уже не тот, что прежде! Теперь всё будет хорошо, милая, вот увидишь! Что бы ни произошло, я сумею тебя защитить!

По щекам обоих катились слёзы, и Тэмуджин думал о том, что отныне он должен будет крепко держать свою жизнь в узде. Крепко держать, железной рукою. Не только свою, но и жизнь Бортэ, и жизни своих родичей, и нукеров, и множества других людей. Только так, и никак иначе.

А сейчас Бортэ была рядом. Полная света и нерастраченных чувств, она вернулась к нему. И Тэмуджин увлёк её за собою — как можно скорее, нетерпеливо и неотвратимо — подальше от людских глаз.

...Чильгир-Боко был позабыт, словно его никогда не существовало на свете. Он ничего не значил в эти счастливые мгновения ни для Тэмуджина, ни для Бортэ.

Однако, вернувшись к стержню событий, мы увидели бы его мчавшимся на возке в растерянных чувствах и бешено изрыгающим ругательства. После чего Чильгир-Боко, решившись наконец расстаться с награбленным имуществом, тоже спрыгнул наземь с возка — и пустился наутёк что было духу.

Звёзды равнодушно взирали на него сквозь оголённые кроны деревьев, а он, не поднимая головы, смотрел себе под ноги — боялся споткнуться. Боялся преследования. Боялся смерти. Верно говорят: жизни человека есть предел, а его страхам нет конца и края.

Его никто не преследовал, однако Чильгир-Боко всё бежал и бежал, объятый тьмой и трепетом. Ночь стелилась ему под ноги, хлестала упругими ветвями по лицу, рассекала кожу — и кровь струилась по лбу, щекам и подбородку, смешиваясь с потом.

Звёзды постепенно тускнели, и луна близилась к завершению своего пути по небосводу, а он всё бежал, точно перепуганный заяц.

Плутая между стволами деревьев, с треском продираясь сквозь кусты и нагромождения валежника, Чильгир-Боко мчался по лесу, не смея остановиться. От усталости он не чуял под собою ног; у него рябило в глазах и толчки пульса отдавались гулкими ударами в висках и затылке; но Чильгир-Боко продолжал свой отчаянный бег до самого рассвета. А когда последние силы оставили его, он свалился на влажной от растаявшего снега травяной поляне — закрыл глаза и мгновенно уснул как убитый, ибо усталый сон не разбирает постели.

Жизнь беглеца была спасена.

 

***

 Когда Чильгир-Боко проснулся, звёзды давно попрятались в свои небесные норы, а солнце стояло в зените.

Он сел на сырой траве и кратковременно застыл в неподвижности — лишь беззвучно шевелил сухими губами, точно вышёптывая шаманское заклятие от пагубного морока. А затем встряхнул головой и поклялся себе никогда больше не вспоминать ни о Бортэ, холодной и злоязыкой, как ведьма-шулма и лиса-оборотень вместе взятые, ни о Тэмуджине, мстительном и непобедимом, как чёрный мангус [1],

которого не берут ни меч, ни пламя, и одолеть коего можно лишь прибегнув к волшебству.

Неподалёку журчал ручей. Чильгир-Боко направился к нему: кряхтя, опустился на колени и долго омывал распухшее лицо студёной водой, черпая её сложенными «лодочкой» ладонями. Словно старался вместе с засохшей кровью смыть с себя весь ужас прошедшей ночи. Затем напился из ручья и, воздев очи горе, возблагодарил Вечное Синее Небо за дарованное ему спасение. Внезапно налетевший порыв ветра зашелестел в кронах деревьев, сбивая с них остатки жёлтой и багряной листвы, и в этом Чильгир усмотрел добрый знак: смертная тень не настигла его, миновала стороной, унеслась по ветру вместе с листвой чужих загубленных жизней, и более ничто ему не угрожало. Но всё же медлить в опасном месте не стоило. И Чильгир-Боко побрёл на север, в страну Баргуджинскую [2].

(Туда же, спустившись вниз вдоль течения Селенги, бежали Тохтоа-беки и Даир-Усун с небольшим числом соплеменников. Их долго гнали, рубили и забирали в плен. Немногим посчастливилось уцелеть после ночного побоища).

...А Хаатай-Дармале не повезло: его изловили и на аркане приволокли к Тэмуджину. Тот подъехал на коне к предводителю хаат-меркитов и плюнул ему в лицо. А потом распорядился:

— Наденьте кангу на шею этому псу и отведите его в наш нутуг, к Бурхан-Халдуну. Пусть все увидят, какой позор ждёт любого, кто желает унизить меня.

Краток миг торжества, но столь сладок, что нельзя сравнить его более ни с чем в жизни воина!

 

***

Долго не возвращался Бельгутей, преследовавший врага во главе большого отряда тайджиутов. Он разыскивал свою мать, и чем дальше забирался в тайгу, тем бóльшая злоба охватывала его. И эта злоба перерастала в отчаяние, ибо ему нигде не удавалось найти Сочихэл.

Наконец один из пленных меркитов указал Бельгутею аил [3], 

в котором находилась его мать. Там Сочихэл жила со своим новым мужем, которому она досталась после пленения. Бельгутей развернул свой отряд в указанном направлении и велел тайджиутам гнать во весь опор.

Времени на сборы у меркитов не было: побросав свои юрты и возы с добром, они бросились спасаться бегством.

— Ты можешь остаться, — обратился к Сочихэл её новый супруг, вскочив в седло. — Я ведь не знаю даже, удастся ли мне сохранить собственную голову на плечах.

— Нет, я не хочу оставаться, — решительно ответила она, тоже усаживаясь на коня. — Поеду с тобой, и будь что будет. Тэмуджин убил одного моего сына, а другой служит ему как преданный пёс. Теперь у меня нет никого, кроме тебя!

Они пустили коней вскачь — и едва успели скрыться в тайге, когда тайджиуты ворвались в аил.

Спешившись, Бельгутей обнажил меч. И — готовый зарубить любого, кто встанет у него на пути — заметался из юрты в юрту, разыскивая мать:

— Сочихэл-эке! — звал он. — Я пришёл за тобой!

Но ответом ему была тишина. Аил опустел. Нерешительно показались из юрт лишь несколько пожилых индже и боголов, одетых а грязные обноски: спасая свои жизни, меркиты бросили их за ненадобностью... И — кто знает? — быть может, догнали в тайге мать-беглянку приглушённые расстоянием крики сына:

— Сочихэл-эке! Это я, Бельгутей! Если ты здесь, отзовись! Я всё равно отыщу тебя!

Но она не остановила коня, не поворотила назад. Оставив за спиной прошлую жизнь, решительно отринув её, Сочихэл мчалась вслед за меркитами — в Баргуджинские края, в неведомую даль. Чтобы больше никогда не видеть ни ненавистного Тэмуджина, ни его братьев, ни своего собственного сына, которого она считала предателем...

Не найдя Сочихэл, Бельгутей пришёл в бешенство. Некоторое время он ещё рыскал по тайге со своим отрядом, а затем оставил тщетные поиски. Вернулся к Тэмуджину и потребовал:

— Отдай мне пленных!

Тэмуджин пристально посмотрел ему в глаза:

— Где Сочихэл?

— Я не нашёл её! — выкрикнул Бельгутей. — Может, убили её, а может, забрали с собой! Они должны за это поплатиться!

И Тэмуджин всё понял, кивнул:

— Меркиты твои. Делай с ними что хочешь.

 

***

Бельгутей велел казнить всех меркитских мужчин. И сам участвовал в затянувшейся надолго расправе, стреляя в пленных из лука.

Впрочем, человекоубийство не утешило его, и он ещё много дней после этого ходил мрачнее тучи...

Когда с расправой было покончено, Тэмуджин обвёл взглядом сотни окровавленных бездыханных тел и подумал о том, сколь странно устроен мир: ещё сегодня днём эти люди жили своими мелкими сиюмоментными заботами, своими разновеликими печалями и радостями, и вот — для каждого из них погасла последняя луна, и солнце уже никогда не взойдёт. Если б им было известно всё наперёд, то, возможно, они сражались бы намного отважнее, чтобы с честью уйти из жизни. Но меркиты поступили как трусы, они бежали, пытаясь спасти свои шкуры — однако что для них изменилось? Ничего. Встретили смерть, подобно стаду глупых баранов, уготованных для обильной праздничной трапезы.

А ведь не этого ожидал каждый. Не будет у них теперь ни умудрённой сединами продолжительной и благополучной старости с неторопливыми рассказами об удачных набегах на чужие улусы и прочих событиях минувших времён... ни уютных юрт, в которых так приятно греть старые кости, глядя в потрескивающее пламя очага и слушая, как завывает снаружи студёный зимний ветер... ни заботливых жён и наложниц, умеющих с полуслова угадывать любое желание властителя своей судьбы... ни многочисленных детей и внуков, в которых люди обычно находят отраду на исходе своих увядающих трав... Нет, ничего этого не будет у лежащих здесь меркитов.

Однако в душе Тэмуджина не теплилось ни единой искорки жалости к поверженным врагам. Ведь так ведётся исстари: одних вражда убивает, а других учит побеждать. И он испытывал чувство удовлетворения. Потому что долгожданная месть свершилась; но самое главное — ему удалось вернуть Бортэ. Любимая женщина, живая и невредимая, снова рядом с ним. Чего ещё он мог желать?

Впрочем, слишком многим меркитам удалось спастись бегством. Это неправильно... Ничего, настанет их черёд.

===========================

[1] Мангусы — мифические чудовища: огромные, змееподобные, многоголовые.

[2] Баргуджинская страна — район Саян и озера Байкал.

[3] Аил — кочевой двор.